Русская политическая эмиграция. От Курбского до Березовского
Шрифт:
В итоге конференции было принято решение о создании общего революционного комитета, в задачу которого входило «революционное воспитание масс». Да только сразу стало понятно, что это – очередная мертворожденная структура. Именно поэтому Гапон и влез в авантюру с пароходом «Джон Крафтон». Надо ведь было что-то реально делать…
Тем более что популярность Гапона в среде революционеров стала быстро падать. Он слегка утомил своим стремлением обязательно выбиться в лидеры. Мало того. Гапон и в петербургский период своей деятельности являлся, мягко говоря, не слишком честным человеком. Священнику вообще-то лгать не положено, но Гапон полагал, что это «ложь во спасение». Вот и в своей эмигрантской деятельности он постоянно привирал. К примеру, Матюшенко Гапон рассказывал, что лично был на пароходе «Джон Крафтон». Хотя священника видели как раз тогда в совсем ином месте.
Однако в узкой эмигрантской среде такие вещи не проходили. Так, один эсер в разговоре упрекнул Гапона в том, что он одновременно клянется в верности эсерам, но продолжает поддерживать контакты с большевиками. Священник стал уверять, что давно с ними не общается. На что эсер воскликнул:
– Да я совсем недавно видел, как вы выходили из квартиры Ленина!
Это о том, что эмигрантская «прослойка тонка». Как в деревне – все друг о друге всё знают… Понятно, что в такой среде постоянно привирающий человек не пользуется уважением. Ведь эти люди были не художниками или писателями, а занимались достаточно серьезным делом.
Так что эсеры в конце концов выпихнули Гапона писать воспоминания. Кстати, этот опус был заказан вполне респектабельным французским издательством – с соответствующим гонораром.
Во время эмиграции у Гапона появилась новая черта. Дело в том, что известность приносила ещё и деньги – за интервью журналисты хорошо платили. Священник в петербургский период жизни абсолютно не отличался корыстолюбием, по крайней мере, внешне – жил в задрипанных меблированных комнатах, ходил в потертой рясе, всегда был готов дать денег нуждающемуся рабочему. А тут он почувствовал вкус к хорошей жизни. Гапон отметился рядом романов со светскими красавицами, стал наведываться в Монте-Карло. Такие развлечения требуют изрядных денег. А ведь Гапон дураком не был, он прекрасно понимал, что его слава проходит. Революционеры на него стали косо посматривать, а интерес прессы проходит еще быстрее.
«За границею Гапон к сентябрю уже „надипломатичнился“, так изолгался, что не только какая-либо политическая деятельность, но и само существование его в эмигрантской среде сделалось невыносимым. Его авторитет упал здесь до нуля, а бешеное честолюбие по-прежнему не позволяло жить спокойно, никого и ничего не возглавляя».
Что же, дело обычное. Слава – это вроде наркотика. Человеку, который был «звездой», очень трудно вернуться к обычной жизни. Это хорошо видно на примере артистов и эстрадных музыкантов. Гапон же обладал, скорее, артистическим темпераментом. Возможно, ему надо было идти в актеры…
И Гапон обратился… к Департаменту полиции. Он связывается с Евстратием Павловичем (А. Медниковым), главой знаменитого «летучего отряда филеров», да и вообще – создателем в России профессиональной системы «наружки». Гапон пишет министру финансов Сергею Юльевичу Витте (на тот момент – второй после царя человек в стране) покаянное письмо.
«Естественно, я, скорее под влиянием возмущенных чувств, гнева и мести за неповинную кровь народных мучеников, нежели под влиянием истины и разума, впал в крайность. Первый провозгласил лозунг – вооруженное восстание, временное революционное правительство, изо всех сил пытался привести существующие в России социалистические и революционно-демократические партии для планомерных боевых действий. Но мало-помалу чад начал проходить… Густой туман, окутавший было мой ум и сердце, начал рассеиваться… Разум входил в свои права…»
Это отнюдь не было радикальной переменой позиций, такой как у Тихомирова. Гапон врал. Но что ему было надо? Как агент священник был не слишком полезен – к моменту написания письма эсеры его к серьезным делам не допускали. Да и агентов среди революционеров у Департамента полиции было полно и без Гапона. Священник рассчитывал на иное – на возрождение своего «Собрания…» Такие мысли и у властей имелись. В 1905 году ситуация уже выходила из-под контроля. Профсоюзы возникали явочным порядком. Забастовки следовали одна за другой – и теперь в их руководстве отмечалось множество социал-демократов и эсеров. Мало того. Либералы, будущие кадеты, создали так называемый «Союз Союзов» – благодаря этой структуре забастовками стали баловаться и государственные служащие. Так что идея возродить легальные, а следовательно, умеренные профсоюзы имела место. В конце 1905 года Гапон вернулся в Россию и стал возрождать Собрание.
И несколько слов о его дальнейшей судьбе. В России Гапон стал вести тройную игру. Перед властями он выступал как «умиротворитель рабочих». Перед революционерами, с которыми связи не порвал, позиционировал себя как ультрарадикал, который играет в легальные профсоюзные игры из тактических соображений, а на самом-то деле… Перед рабочими провозглашал нечто среднее. Однако долго продолжаться это не могло. Рабочие уже были не те, у них стали возникать вопросы к священнику: а что это ты, батюшка, единолично рулишь? После октябрьского манифеста пресса получила некоторую степень свободы – и журналисты стали выкапывать разные неприятные для Гапона факты, в том числе и по обстоятельствам «Кровавого воскресенья»… Тем более что на это имелся заказ – как со стороны левых, так и ультраправых, которым не нравились такие игры. К этому времени возник «Союз русского народа» («Черная сотня») – они сами претендовали на роль народных лидеров. Тем более что власть стала ориентироваться именно на черносотенцев.
К этому добавились и разные некрасивые финансовые дела. Газета «Наша Жизнь»: «Вчера, 18-го февраля, на происходившем собрании фабрично-заводских рабочих (гапоновская организация), посвященном вопросу о 30 000 рублях, полученных Гапоном от министра финансов, после горячих дебатов член центрального комитета П. П.Черемухин покушался на самоубийство, четыре раза выстрелил в себя из револьвера. Жизнь его в опасности».
Конец был невеселый. Гапон окончательно запутался и сделал самую большую ошибку в своей жизни. Он заявил Департаменту полиции, что его старый знакомый эсер Рутенберг готов выдать Боевую организацию за 25 тысяч рублей. Что вообще-то тот не мог бы сделать даже при желании – к БО он не имел никакого отношения, а Азеф не подпускал к своей структуре посторонних. Получив согласие властей, Гапон сделал такое предложение Рутенбергу. Тот для окончательных переговоров назначил 28 марта (10 апреля) 1906 года встречу в пустой даче в Озерках (тогда – пригород Петербурга), приведя в качестве свидетелей двух рабочих, участников «Кровавого воскресенья»… Когда рабочие убедились в том, что Гапон работает на охранку, они его повесили…
После поражения
С поражением московского вооруженного восстания, а также подобных выступлений в ряде других городов, революция отнюдь не закончилась. Но она перешла в иную фазу, в которой роль эмиграции резко упала. То есть сидевшие там ребята продолжали суетиться, проводить собрания и писать статьи. Но…
В России продолжались массовые крестьянские выступления – с поджогом усадеб, разграблением помещичьего имущества и прочими радостями. К мужицким бунтам революционеры не имели, да и не могли иметь никого отношения.
Что касается терроризма, то именно на 1906 год выпало самое большое количество террористических актов. Но только вот в это время стреляли уже все кому не лень и по всем, кто попадался на пути. Благо кроме эсеров имелись еще и максималисты, плюс к этому расплодились в огромном количестве анархисты. Это тоже шло мимо находящихся за границей вождей. Даже знаменитая Боевая организация эсеров свила себе гнездо на территории империи. Они воспользовались своеобразным положением Княжества Финляндского, являвшегося «государством в государстве». Российские жандармы не имели права производить аресты на финской территории, они были обязаны обращаться к местным властям. А среди тех имелось множество финских сепаратистов и шведских националистов [49] . Так что революционеры всегда заранее узнавали о том, что против них нечто затевается…
49
До 1805 года Финляндия входила в состав Швеции. Местная элита в значительной степени являлась шведской. Так, будущий диктатор Финляндии Маннергейм до 1917 года вообще не знал финского языка. Так что хватало мечтавших о том, чтобы территория вернулась под шведское крыло.
В общем, БО с комфортом расположилась в лыжной гостинице на берегу озера Имандра, откуда боевики и ездили в Россию на дело. В конце концов их сумели переловить, но речь не о том.
К тому же кое-кто из лидеров эмиграции перебрался в Россию. Кроме упомянутых Парвуса и Троцкого среди них был и эсер Чернов, не говоря уже о либералах. Так что роль эмиграции как центра русского оппозиционного движения на некоторое время сильно упала. Так что там шла своя, параллельная жизнь.