Чтение онлайн

Псковская Земля заключала в себе полосу между рекою Плюсою и озерами Псковским и Чудским, и пространство, составляющее часть нынешней Псковской губернии, именно уезды: Псковской, Островский и Опочский; на запад она простиралась до Нейгаузена и нынешней границы Лифляндской губернии. Южный берег Псковского озера, между реками Ме-дою и Великою, принадлежал к ней; на востоке она доходила до Дубровны и Вышгорода, новгородских поселений. Граница шла невдалеке от этих мест прямо с севера на юг, а на юге она соприкасалась с Литвою в пределах нынешней Витебской губернии. Северная часть земли ровна и болотиста, южная же лесиста и холмиста. Последняя довольно плодородна,особенно в урожайные годы и родит в изобилии хлеб, в особенности лен, который издавна возделывали псковичи, точно как и теперь. Эта промышленность составляла важнейший источник народной экономии. Земля Псковская имела пригороды и волости; к пригородам приписывались волости и носили названия по пригороду: Велейщина, Красиогородчина и пр.; но были волости и без пригородов, напр., Березовская волость, Кокшинская волость. Кроме волостей, существовали еще губы, под которыми, кажется, понимать следует окрайные земли, представлявшие собою загибы. Край, соседний с новгородскою волостью, Порховщиною, называли Навереж-скою губою; на озере, как сказано выше, была Пецкая губа, по Нарове — Наровская; упоминается еще Бельская губа. Как и в Новгородской Земле, в Псковской сел больших не было; поселения устраивались небольшими деревнями, тянувшими к погостам, где были церкви, и при них, вероятно, совершались народные сходки. Совокупность нескольких погостов с деревнями составляла волость. Пригородов было двенадцать; они были размещены так, что опоясывали границу и явно имели своим назначением служить укрепленными местами. Они строились па высоких местах, способных к защите; укреплялись земляными валами, некоторые — каменными стенами. Пригороды эти были: Изборск [79] на западе от Пскова; Кобылий городок у озера; Гдов (каменная крепость построена была з нем в 1431); па юго-восток и иа юг от Пскова: Владимирец, заложенный в 1462 г.[80]; Котелна, а вместо нее Выбор, заложенный в 1431 году в Котелинском обрубе [81]; Врев [82]; Вороночь — в 16-ти верстах от Врева, на левом берегу реки Сороти[83]; Коложе уничтоженное великим князем Витовтом в 1406 году [84]; Опочка, построенная вместо Коложа в 1414 г.[85] Красный — на реке Сини, основанный в 1464 г. [86]; Велье [87]; Остров, — названный так потому, что замок или город его расположен действительно на острове реки Великой [88]; Вышгород, уничтоженный немцами в 1480 г. При конце независимости Пскова уже не существовало Котелны и Коложа, Вышгорода и Кобыльего. Псковские пригороды вообще, как видно по их настоящим остаткам, были не велики и могли служить более для убежища соседним жителям, чем для постоянного жилья большого народонаселения. В них всегда находилась патрональная церковь, главная над всею волостью, и кроме нее несколько церквей; там жили посадники, управлявшие полостью.

V. Военная сила

Войска, исключительно занятого поенным ремеслом, сколько известно, не было. Каждый новгородец, и пскович был воин более или менее. И купцы появлялись в битвах. Когда Иэяс-лав Мстиславич посетил Новгород, вызываясь охранять его против общего врага — суздальского князя, новгородцы сказали ему, что пойдут все на брань, исключая посвященных в духовный сан. Иногда в войске были только бояре да купцы, а иногда черные люди становились в ряды. Набор войска определялся вечем, и производился в волостях по сохам. Приговоры веча отправлялись по пригородам, оттуда по волостям, так что в набранном ополчении различались пригорожане и волостные люди. Кроме подвластных Новгороду русских жителей, набирались в ополчение также и инородцы, напр., Чудь, Корела, Ижора. Смотря по степени опасности и по краю, с которого угрожало нападение, Великий Новгород определял иногда собирать ополчение только с некоторых своих волостей; напр., когда в 1240 году шведы напали на Ладогу их отражали новгородцы и ладожане. Когда в следующем году шведы продолжали нападения,то собирали силы Корелы и Ижоры. Также в 1301 году, когда князь Андрей сразился со шведами и разрушил построенный ими городок, то в походе участвовали новгородцы и ладожане. В 1256 году, по поводу нашествия шведов, Новгород разослал собирать войско по всей волости. В 1348 году, по поводу войны со шведами, собрана была вся область новгородская. По известиям, относящимся к XV веку, во Пскове вече приговорило собрать с четырех сох одного конного. В случае сопротивления, непокорные наказывались пенями. Так в 1200 году новгородцы принуждали идти в поход ополчение, собранное на латышей, а когда ратники не хотели, то их били и брали с них куны. Впрочем, такие слуаи, вероятно, были редки; охота к брани вообще была в тот век у всех велика, и набиралось войска всего много; только уже u XV веке воинственность охладела, и Новгород, видимо, не мог собрать па свою защиту таких сил, как в прежние века. Войско, собранное по сохам, называлось рубленое", "рубленые люди", потому что собирались по разрубке, т.е. по расчислению. Кроме рубленого войска были всегда охотники — охочие люди. Из имений, принадлежавших владыке, собиралась рать, составлявшая особое владычное ополчение — владычный полк. Княжеская дружина составляла также особый отдел, и называлась дружиною, в отличие от всей остальной рати, которая называлась полк.

Слово полк принималось в обширном и более тесном смысле: в первом оно значило все ополчение, идущее иа войну, за исключением княжеской дружины; в последнем оно значило отдел войска; так ополчения пригородов и волостей составляли каждые свой "полк и назывались по местности, где собраны: ладожане, рушане, новгородцы, двиняие. Войско состояло из пехоты (пешцы) и конницы (коневницы); и та, и другая составляли часто отдельные ополчения, и в военной позиции становились на значительное расстояние одна от другой; напр., в 1270 году, когда новгородцы воевали против князя своего Ярослава, то пешцы стояли за Жилотугом, а коневницы за Городищем. Над полками начальствовали воеводы, начальником всего ополчения был князь. По принятому и усвоенному вековыми привычками понятию, он был нормальный начальник войска, хотя случалось, когда не было князя, то начальствовал старый посадник, или тысячский, или вообще боярин. В войске всегда были удалые, отважные молодцы — открывали бой, задирали неприятеля; они назывались "кмети" и "добрые удальцы". Каждый полк имел свое знамя — стяг, которого держался; особый стяг был княжеский, особый владычный, особый у охочих людей. Вооружение у них было: остроконечные шлемы на головах, кожаные щиты и брони; новгородские брони так были тяжелы, что нередко мешали быстроте движения. Так в 1343 году, в битве с немцами, один воин, бежавший с поля сражения, должен был обрезать себе броню. То же было на шелонской битве, где бегущие новгородцы сбрасывали с себя тяжелые брони. Сражались мечами, секирами, палицами, сулицами и стрелами. В XV-м веке стали употреблять пушки, но по старой привычке не оставляли стрел и лука. Для возбуждения охоты к битве ударяли в бубны, гудели на трубах и на свистелях. Когда приходилось брать укрепленное место, то обступали его кругом, и били в стены орудиями, называемыми пороки: это были длинные валы. Ставили туры на колесах, так что они были в уровень с неприятельскими стенами, и оттуда бросали через стены зажигательные снаряды, которые назывались огненные приметы. Вообще жечь составляло обычный способ войны. Добрые молодцы отправлялись в зажитье по неприятельским селам, брали, что могли, и сожигалн жилища. Коль скоро входили в неприятельскую землю — следовало жечь.

При отправлении в поход новгородцы всегда испрашивали благословение владыки и придавали священное значение походу. Война предпринималась как бы за св. Софию и ее достояние, потому что Новгород с его волостью был достоянием св. Софии; в особенности войны с иноверцами имели религиозное значение. Когда Девмонт отправлялся на брань против немцев, то клал меч свой пред алтарем, и игумен препоясал его этим мечом сам. Таким образом воитель получил его как бы от Церкви. Во время похода за войском шел обоз, называемый товары . Становясь на стоянку, расставляли стражей, переменяя их в день и в ночь.

Укрепление собственных городов в Новгородской и Пскои-ской Землях совершалось также посошною службою. Так, когда Михаил тверской угрожал Новгороду, были созваны из пригородов и волостей люди для работ: ладожане, рушане, вожане, Корела, Ижора; и псковичи помогали. Во время опасности ставились по стенам и башням караулы. Отражая приступ, метали на неприятеля каменья. Пригороды имели постоянное вооружение, готовое в случае нужды отбивать неприятеля. Так в 1231 году, когда Литва напала на Русу, рушане должны были отражать нападение своими силами; в 1245 и 46-м году новоторжцы преследовали нападавшего на них того же неприятеля. Впрочем, силы пригородов вообще были сами по себе недостаточны. Так в 1258 году Торжок не мог защищаться против литовской рати. Так посадник ладожский в 1313 году не мог охранить Ладоги от шведов, и неприятели сожгли Ладогу. Поэтому, в случае нападения на пригород, пригорожане должны были давать знать в столицу; а собственных сил у них едва ставало настолько, чтобы удерживать до прихода сил, присланных Новгородом.

VI.Суд

Говоря о суде в Великом Новгороде и Пскове, надобно различать исследование дела или собственно суд, называемый теперь этим словом, и исполнение суда, что тогда называлось судом. Тогда проиграть процесс какой бы то ни было, значило — платить князю и Великому Новгороду; поэтому исполнением приговора заведывали посадник и (в древности) князь, или (впоследствии), вместо князя, наместник великого князя (а взамен наместника тиун). Тысячский имел свой особый суд. У посадника и тысячского там, где они не могли быть лично сами, были свои судьи, исполнявшие за них обязанности на суде и собирали пошлины по правилам. Что касается до самого судного процесса, то в Новгороде в основании он имел такой порядок. Спорящие стороны выбирали себе двух человек (а кто в суду кого посадит, тот и с тем и ведается); кажется, эти лица есть те самые, которые ниже того в той же грамоте называются рассказчики. Эти рассказчики имели значение примирителей. Они рассматривали спор и предлагали уладить его каким-либо способом. Когда тяжущиеся на это соглашались — тяжба прекращалась сама собою. То был вольный ряд: ни князь, ни посадник, никакие судьи не могли его пересуживать. Если же рассказчики не успевали, тогда начинался суд. Так, между прочим наблюдалось ив сношениях с немцами: когда немец с новгородцем поспорит, обе стороны должны представить по двое таких рассказчиков с каждой стороны. Если они не успеют уладить спора, тогда уже начинали разбирать его судебным порядком. В верховном новгородском суде сидели лица, творившие суд [89], да по боярину и по житому человеку с каждого новгородского конца; они назывались докладчики, их было десять человек. Они руководили судом, наблюдали за его правильностью и утверждали приговор. Без них нельзя было вершить суда. В Новгороде докладчики должны были с судьями собираться три раза в неделю: в понедельник, среду и пяток, для судопроизводства во владычных палатах. Вместе с ними при судопроизводстве были приставы, которые, так же как и докладчики, целовали крест — поступать справедливо. Учреждение докладчиков известно по памятникам 1384 года. Тогда, по поводу соприкосновения церковного суда и гражданского, установлено было, чтоб на таком смесном суде сидели четыре выборные человека, два боярина и два житых. Древность этого учреждения неизвестна, но пет сомнения, что оно велось исстари, с видоизменениями. Так в XIV-м веке мы встречаем на суде четыре человека, а в XV-м столетии десять. Самое учреждение, по своему смыслу, имеет связь со старинным обычаем, записанным в одном из списков Русской Правды, что истец с ответчиком должны были идти на извод перед двенадцать мужей. Это был обычай глубокой древности, принадлежавший всем славянским народам и уступивший везде наплывам другим начал. В Новгороде он сохранялся полнее, как в стране более свободной. Отношение к князьям произвело во всем организме общественных отправлений двоеначалие — одна половина принадлежала собственно народу, а другая — призывной власти; так было и в суде. Но князь, как лицо охраняющее, пользуется только половиною дохода судебного; самый суд принадлежит народу: представители народной совести — выборные докладчики. Это было то же, что у сербов "поротци" и у чехов "помощники" и "очнстицы". Разница между первыми и последними была та, что первые были самобытные судьи, а вторые подавали мнения, которыми уже суды руководились. Но в сущности и то, и другое исходило из одного источника, — понятия о народном судопроизводстве по совести.

"Порота" в сербском судопроизводстве отличалась от царского суда. Для каждого дела выбирались поротцы и число их было различно, смотря по важности дела; для иного выбирали шесть, для другого двенадцать, для более важного — двадцать четыре поротца. Они должны были присягать в церкви. Так же точно в Венгрии, где старые славянские обычаи вошли в положительные права, в уголовных делах выбирались двенадцать мужей для исследования дела; они должны были присягать пред начатием дела. В Новгороде это общеславянское учреждение выразилось двояким образом: одни судьи, как помощники чешские, были выбираемы обеими сторонами, другие выбраны были от целого города, как блюстители правды во всех вообще делах. Название докладчики в новгородском судопроизводстве, кажется, происходит не от значения представить, ибо в судной грамоте говорится, что докладчики кончали суд. Докладчики "докладывали", добавляли к суду свое мнение и оно было окончательным приговором. Судьи исследовали дело, а докладчики решали его, и судьи должны были приказать дьяку написать протокол и прилагали к нему свои печати. Правой стороне выдавалась судная грамота, по которой правый взыскивал свое с обвиненного. Наместник и посадник или их судьи брали пеню по правилам и в этом-то состоял суд — то есть наказание, исполнение приговора.

Во Пскове, как и в Новгороде, верховный суд принадлежал вечу, как над городом, так и над всею Псковскою Землею. От него зависело оправдать или обвинить тех, которые к нему обращались. Оно назначало и отряжало судей для разбирательства пограничных дел, служивших поводом ко вражде с соседями. Кому оно поручит суд по какому-нибудь делу, тот и судья. Постоянная высшая судебная инстанция во Пскове был суд княжий, пополам с посадничьим; на суде присутствовали сотские.О докладчиках или подобных представителях народной совести мы не знаем. Только но уничтожении веча великий князь уставил на суде двенадцать старост московских и двенадцать псковских — стерсчи правды. Быть может, это не было тогда новым учреждением, а старое: только великий князь дал в нем участие и москвичам. Но в примере княжьего суда, представляемом дошедшею до нас правою грамотою от 1488 года, значатся, кроме князя и посадников, одни сотские. Если последние были полицейскими должносты.ми лицами, то, вероятно, во Пскове понятие о суде смешивалось с понятием об управлении: кто был облечен по выбору правительственною властью, тот был уже тем самым и представителем правды на суде. Суд производился таким порядком: спорящие стороны излагали каждая свое дело; сначала говорили истцы, потом ответчики. Если дело подтверждалось письменными доказательствами, то их представляли тут же. Если ссылались на свидетелей, то звали последних на суд. Если показание спорящих должно было повериться на месте, для этого посылались княжеские бояре и псковские сотские или приставы. Им же или другим лицам, по совместному распоряжению князя и посадников, поручалось привести в исполнение приговор суда. Оправданной стороне выдавалась правая грамота с двумя печатями: одна была княжеская, другая — печать посадников псковских. Делопроизводством занимался дьяк, т.е. писал правую грамоту, где излагалась история тяжбы и приводились речи тяжущихся. Этот суд происходил на сенях у князя. Псковская судная грамота указывает, что суд непременно должен совершаться здесь, а никак не на вече. Но были, кажется, случаи, когда суд, происходивший на сенях у князя, был в присутствии граждан и образовал малое вече, называемое в отличие от большого оечье. Для этого существовал особый колокол, меньше большого вечевого, висевшего у Живоначальной Троицы, и назывался корсунским [90]. Кроме этого княжеского суда на сенях, были во Пскове другие суды и судьи; об их устройстве и отношениях мы ничего не можем сказать точного; но что были такие судьи, доказывается известиями о лицах, носивших титул судей; напр., под 1444 г. говорится о Прокопии судье, который ездил в Ригу и Выборг для мирных постановлений.

По новгородским волостям суд производили посадничьи и великокняжеские тиуны, в судебных избах, называемых одрина-ми; но таким же порядком, как в городе, выбирались приставы по одному с каждой стороны. Вероятно, существовали везде народные суды по местным обычаям, о которых до нас не дошло подробных известий, так как великие князья беспрестанно жаловались, что новгородцы отнимают у них княжщины (княжеские статьи дохода), то, вероятно, в большей части случаев великокняжеских тиунов и не было. Тиуны никак не были разбиратели дела. Даже после падения независимости, когда по Новгородской Земле управляли великокняжеские наместники и их тиуны, кроме них были еще судьи, разбиравшие дела, — пред наместником или тиуном,который на основании производившегося процесса оправлял и обвинял. Кроме судей, на суде были судные мужи — целовальники, имевшие то значение, как в самом Новгороде докладчики.

При судебном рассмотрении дел для доказательств служили грамоты, улики, послухи, свидетели и показания сторонних людей по расспросам. Псковская судная грамота показывает, что при спорах о праве владения, о займах, о покражах и вообще в делах, касающихся собственности, грамоты служили важнейшим доказательством. Правая грамота, т.е. решение суда в пользу одной их тяжущихся сторон, имела юридическую неприкосновенность: ни князь, ни посадник не имели права нарушить ее, лишь бы она сама не была фальшивая. По смыслу этой правой грамоты, тяжущиеся должны были урядиться между собою; могли они, однако, урядиться и не сообразно с приговором, лишь бы у них последовало обоюдное согласие: тогда составлялась рядная грамота, и она, как и правая, оканчивала все тяжебное дело. В ней полагалась пеня, которой подвергался тот, кто ее нарушит. Улики (долики), т.е. очевидные признаки и свидетельство послухов (знающих обстоятельства дела) служили как для решения гражданских исков, так и при обвинении в преступлениях. Послух не мог ссылаться на другого (а послуху на послуха не быть); не мог быть послухом в Новгороде псковитянин[91] также одерноватый или холоп; но позволялось быть послухом холопу, когда тяжба велась с холопом (а холоп на холопа послух). Если оба тяжущиеся ссылались на одного послуха, то показание послуха решало дело как бы голосом третейского судьи. В противном случае, если один из истцов отрицал послуха, то мог вызвать его на судебный поединок (поле, Божия правда) или заставить присягнуть (рота). Выгода предоставлялась в этом сдучае тяжущемуся, ибо вызывал он, а не послух, и если сам он был нездоров, или стар, или слишком молод против послуха, или принадлежал к духовному званию, то имел право поставить против него наймита. Послух должен был выходить на поединок сам лично, а ставить за себя другого ему не позволялось. Если судились женщины, то присуждалось поле женщине с женщиною, но уж тогда женщина никак не могла против соперницы назначить наймита. Впрочем, псковская грамота дозволяет при спорах о долгах нанимать наймитов обеим женщинам.

Вообще наблюдалось правило, как в Новгороде, так и во Пскове, чтоб боен, шел на бойца, а небоец на небойца. Поле и присяга (рота) вообще служили средством открытия истины, когда нельзя было се доискаться юридическим путем. Полем заведовали приставы, получавшие за то определенную плату с побежденного. По юридическому значению поля, оно не должно было оканчиваться убийством. Было достаточно, когда один другого повалит на землю; тогда победитель брал с побежденного свой иск и сверх того снимал с него доспех. Бились чаще всего дубинами; но из известий, относящихся к XVI веку, видно, что употреблялись короткие мечи, о двух остриях с отверстием посреди, куда вкладывалась рука, также топоры; сражающиеся надевали на себя кольчуги и латы. Поле присуждалось обыкновенно тогда, когда ответчик почему-либо признавал неверными письменные свидетельства, представленные истцом, или их недоставало, но были какие-нибудь данные, не дозволяющие признавать иска совершенно лишенным основания, или же когда ответчик не признавал свидетельства послуха и с ним вступал в поединок. Обыкновенно вызов в бой с истцом предоставлялся ответчику, и при этом он имел возможность выбирать что-нибудь для предложения: или поле, или крестное целование — роту. Если дело шло о вещи, то он клал эту вещь у креста и потому вошло в обычай выражение: у креста положить, т.е. предложить присягу (роту). Рота много раз была порицаема духовенством. Арихиспископ Ioaiiii III в начале XV века установил вместо целования креста, в делах о пропажах и покражах, ходить к иконе св. исповедника Гурия, Самона и Авива, которой приписывалась благодать открывать похитителей. Верование это возникло после какого-то знамения, бывшего 21 декабря 1410 года от этой иконы, по поводу похищенных церковных сосудов; похитители были обличены пред этою иконою. У стен св. Софии построена была маленькая церковь св. Гурия, Самона и Авива, и там-то, вероятно, сходились ротники. Священник служил литургию на просфоре, нарочно для того приготовленной, с изображением крестообразно расположенных четырех крестов. Три раза: первый — при входе в церковь, второй — пред иконою св. исподвеник, а третий — вынимая частицу из просфоры, читал он молитву св. исповедникам,сочиненную архиепископом. Кроме того, для узнания истины двум тяжущимся давали съесть хлебец с написанным на нем Божним именем. Кто съедал, тот тем показывал свою правоту; а кто был виновен, тот не решался съесть его; кто же отказывался идти к хлебцу вовсе, того признавали виновным без Божия и без мирского суда. Архиепископ учреждал такой способ прибегания к религии ради открытия преступлений и в то же время запрещал ходить на роту.