Чтение онлайн

Данное обстоятельство, обусловленное повышенным интересом генштабов центральных держав к разведке на внешних и внутренних фронтах Российской империи с помощью специальных агентов, объясняет явление, на которое до сих пор почти не обращают внимания, хотя оно имело большое значение для сосредоточения антироссийских кадров социалистических партий: их неоднократные путешествия в Россию и обратно и спасение от каторги и ссылки. Необычайная мобильность революционных кадров в 1905–1906 гг. и после заставляет сделать только один вывод: им предоставлялись надежные документы и немалая финансовая помощь (на подкуп русских чиновников в местах каторги и ссылки) для безопасного въезда в страну и выезда из нее. Это не слишком удивительно в случае Парвуса, учитывая его предполагаемые старые связи с немецкими военными ведомствами. Он приехал в Россию летом 1905 г. и вместе с Троцким основал в Петербурге один из первых советов рабочих депутатов, который «снабжал денежными средствами» [211] . Арестованный, осужденный и сосланный на три года в Туруханск, он, опять же вместе с Троцким, совершил фантастически авантюрный побег из Сибири за границу через всю Россию [212] . Под именем Петера Кляйна Парвус вновь объявился в Германии, где в 1910 г. правление СДПГ разоблачило его как провокатора.

Большое число похожих историй указывает на массовое явление, корни которого крылись в специальных мерах секции IIIb и аналогичного австрийского учреждения. Так, товарищ Ленина М. М. Валлах (партийные клички: Папаша, Литвинов) занимался контрабандой оружия через границу, имея «настоящий» немецкий паспорт на имя Густава Графа [213] . Вместе с ним ездил в Париж, Льеж, Женеву, Софию и Вену армянский большевик из Гори (Грузия) С. А. Тер-Петросян (партийная кличка Камо) с австрийским паспортом на имя Дмитрия Мирского. Польский соратник Ленина Ф. Э. Дзержинский чудесным образом сбегал из строго охраняемых русских тюрем [214] . Лео Иогихеса из Литвы, в январе 1907 г. приговоренного варшавским военным судом к пожизненной ссылке в Сибирь, освободил в феврале при отправке к месту ссылки польский ленинец и многолетний сотрудник Эвиденцбюро Фюрстенберг-Ганецкий, затем его в апреле безопасным путем доставили в Берлин. Сам Ганецкий был задержан при освобождении другого товарища из тюрьмы и 8 марта 1907 г. сослан в Вятскую губернию, но уже в апреле бежал и явился к Ленину в Финляндию. Когда он в конце апреля по поручению Ленина поехал в Варшаву, его опять арестовали и 11 ноября отправили в Оренбургскую губернию, откуда он снова сбежал и вскоре оказался за границей в Западной Европе. В 1909–1910 гг. Ганецкий с несколькими товарищами курсировал между Берлином, Петербургом, Москвой и Краковом, пока не уговорил Ленина в 1911 г. обосноваться в Габсбургской монархии и не уладил в 1912 г. все формальности для его поселения в Кракове [215] .

Пограничный контроль эти и прочие товарищи проходили так легко, что Дзержинский и Ганецкий в 1907–1909 гг. без конца ездили туда-сюда, то и дело арестовывались и ссылались, но «каждый раз убегали» [216] . И они, и многие другие по возвращении в Европу, как правило, сначала останавливались в Берлине, даже если раньше их с германской столицей мало что связывало. Это относится и к Карлу Радеку, жившему в Швейцарии подданному габсбургской короны, который, в целях подготовки побывав в Берлине, отправился оттуда с немецкими документами для участия в революции в Варшаву. В Берне Радек поддерживал отношения с Карлом Виталем Моором, которого Теодор Либкнехт подозревал в многолетней работе на германскую разведку [217] . Радек тоже из варшавской тюрьмы вернулся в Германию, где Август Бебель позже исключил его из рядов немецкой социал-демократии на Йенском съезде СДПГ (1913), говоря о нем исключительно как о «субъекте», недостойном быть названным по имени.

Из Цюриха приехал поучаствовать в русской революции полунемец-полушвейцарец Фриц Платтен (сын саксонского рабочего и швейцарки). В мае 1906 г. он явился в Ригу с немецким паспортом на имя Людвига Мелля [218] , привез оружие и боеприпасы, а в мае 1907 г., после года подпольной работы, его арестовали. В рижской тюрьме о нем «заботился» Карл Моор, пока Платтена не выпустили «под крупный залог» [219] с условием не покидать Ригу. Однако в марте 1908 «германский агент» Платтен «бежал» из Риги в Гамбург и чуть позже прибыл в Цюрих [220] . Поскольку к тому времени Моор стал «бедняком» [221] и разругался с партийным руководством, Платтен тоже не считался кредитоспособным, партийная касса, скорее всего, была для них закрыта – деньги на дорожные расходы, помощь в тюрьме и залог, должно быть, поступили из других источников [222] .

Исключение представляла Роза Люксембург. Ее 8 июля 1906 г. выпустили из варшавской тюрьмы под залог по ходатайству семьи, запретив покидать польскую столицу. 8 августа она под подписку о невыезде получила разрешение на пребывание в Финляндии. Тот факт, что она воспользовалась им, чтобы посетить не слишком уважаемого ею Ленина в Куоккале, и провела в его обществе месяц, прежде чем с надлежащими документами 14 сентября выехала в Гамбург, позволяет усмотреть в ее визите в убежище Ленина не столько интерес к ленинскому революционному опыту [223] , сколько своего рода поход в Каноссу, ибо только так она могла раздобыть необходимые бумаги, – видимо, Ленин или Большевистский центр имел доступ к немецким паспортам либо, по крайней мере, располагал соответствующими связями (например, через Стокгольм). Предположение, что множество свободно пересекавших границу в обоих направлениях русских социалистов ездили в Россию для разжигания революции с немецкой помощью и, таким образом, вольно или невольно в качестве немецких агентов, находит подтверждение в воспоминаниях высопоставленного работника российского Министерства иностранных дел. А. В. Неклюдов, под конец карьеры – посланник в Стокгольме, хорошо знакомый с основным маршрутом «северного подполья», знал, что число германских агентов в Российской империи в 1905–1906 гг. резко выросло и что они сыграли в русской революции роль, «явно негативную» для его страны. На основании имеющихся у него сведений Неклюдов утверждал: «Берлин определенно установил связь с русскими революционерами и содержал в рабочих центрах империи верных и ловких агентов» [224] . Такими центрами политической активности были Петербург, Москва, Варшава, Рига и пр.; и только варшавская охранка при энергичном шефе Батюшине в некоторых случаях вскрывала закулисную сторону этого движения и уличала кое-кого из его пособников [225] .

В Берлине события войны и революции в России открыли заинтересованным наблюдателям из Большого генштаба глаза на дальновидность прусского военного реформатора Карла фон Клаузевица, считавшего, что Россия может быть побеждена не каким-либо иностранным государством, а только собственной слабостью и внутренним расколом [226] . Реорганизация разведслужбы с преодолением традиционных «сословных границ» убрала моральные барьеры на пути к систематическому использованию этого открытия. Под впечатлением от него разведывательная секция IIIb с 1905 г. перешла к щедрому снабжению русских эмигрантов антиправительственного настроя документами и прочим необходимым для поездок, предоставляя средства для въезда в Российскую империю и материальную поддержку даже враждебным России радикальным социалистам из Швейцарии. С их помощью русский отдел Большого генштаба (так же как Эвиденцбюро, по свидетельству М. Ронге), помимо докладов от своих официально допущенных на русско-японский фронт военных наблюдателей, мог получить достоверную информацию о передвижениях войск внутри России и борьбе на внутренних фронтах русской гражданской войны. Таким образом, ценность этих неофициальных осведомителей значительно повысилась, и в 1905–1906 гг. секция IIIb в ходе применяемого теперь массового рекрутирования агентов в России [227] стала систематически вербовать будущих коллаборационистов из антироссийских левосоциалистических кругов. Вышеприведенные слова ее сотрудника Фридриха Гемппа, что до 1905–1906 гг. «коренные русские или поляки и интернациональные евреи» как «профессиональные агенты» германской разведки «еще не играли роли», если идти от обратного, фактически означали, что с этих пор их значение для добычи разведданных резко возросло и сделало их весомым элементом работы за границей.

Перечисление Гемппом групп этих агентов вызывает ряд вопросов, и в первую очередь вопрос, имел ли он в виду больше отдельных лиц или также коллаборационистские группировки (партии). Как говорят намеки Макса Ронге [228] , в то же время, когда, судя по немецким и русским источникам, ширилось рекрутирование отдельных агентов, секция IIIb Большого генштаба приступила к сотрудничеству с социалистическими партиями, причем лидер партии сам подбирал товарищей для агентурной деятельности и предлагал их кандидатуры. Среди таких партий ленинская охватывала все три национальности, названные Гемппом: к партии большевиков, поначалу преимущественно русской, принадлежали и поляки, которые уступали русским численностью в массе рядовых партийцев, зато играли заметную роль в руководстве; в ней также – наряду с другими этническими группами, например представителями прибалтийских и кавказских народов, – состояли евреи, в основном российские и польские [229] . Чисто польская ППС сотрудничала с Эвиденцбюро [230] , а ее левая фракция одновременно контактировала с Лениным и его товарищами. Под выражением «интернациональные евреи» Гемпп, возможно, понимал отдельных еврейских агентов (вроде Парвуса и пр.), а как группу – тех, кто в годы мировой войны появился в политической номенклатуре нескольких революционных партий России под названием «интернационалистов». Так, меньшевистская группировка под руководством Ю. О. Мартова, отколовшись от большинства меньшевиков, конституировалась в качестве самостоятельной партийной группы «меньшевиков-интернационалистов», а часть партии эсеров во главе с В. М. Черновым объявила себя «эсерами-интернационалистами». В «интернационалистических» партийных группировках большую долю составляли еврейские деятели, поэтому можно допустить, что Гемпп объединил обозначением «интернациональные евреи» коллаборационистские силы этих партий, т. е. «еврейских интернационалистов» из разных партийных групп. В кругах молодых еврейских «интернационалистов» (в отличие от старшего поколения) действительно существовала определенная готовность к сотрудничеству с разведками центральных держав. Имелись и другие группировки (такие, как «социалисты-меж[ду]районцы»), которые, не вставляя слово «интернационалисты» в свое название, в общем считали себя интернационалистами. У них в руководстве тоже была велика доля евреев, и они тоже могли сотрудничать с разведслужбами центральных держав (скажем, через Парвуса или Троцкого за рубежом). При этом не установлено, много ли знали (если знали) внутрироссийские группы о связях с разведкой своих эмигрировавших кумиров (Парвус во время войны создал себе ореол мецената классовой борьбы с неисчерпаемыми богатствами, который сбил с толку даже его немецких товарищей). Все «еврейские интернационалисты» определили свои политические позиции в связи с Циммервальдской и Кинтальской конференциями и в России индивидуально (как Н. Н. Суханов) или коллективно (как межрайонцы) склонялись к более или менее открытому пораженчеству.

Очень обобщенно в приведенной Гемппом классификации «профессиональных агентов» (если говорить о группах) «коренных русских» можно соотнести с партией Ленина, «коренных поляков» с ППС, а «интернациональных евреев», т. е. еврейских «интернационалистов», с партийными группами, которые координировались Парвусом, Троцким и Черновым, причем степень сознательности их сотрудничества с секретными службами различалась. В противоположность «интернационалистическим» (и потому, как правило, пораженческим) группировкам другие социалистические партии Российской империи, от социал-демократов большинства или правых социал-демократов до правых эсеров, трудовиков и народных социалистов, не сотрудничали с разведками вражеских держав на групповом уровне и вряд ли сотрудничали на индивидуальном (автору такие случаи неизвестны). Несколько особняком тут стоит Партия социалистов-революционеров – в большинстве своем русская, опиравшаяся на русское крестьянство [231] ; она как партия не сотрудничала с неприятельскими генштабами, и еврейские члены ее руководящих органов, которые в первую очередь считали себя русскими евреями, следуя воле рядовой партийной массы, длительное время сторонились коллаборационизма. Но по возвращении Чернова [232] , который под псевдонимом Гарденин со своей газетой «На чужбине», финансируемой из иностранных источников, выступал за поражение России среди русских военнопленных в немецких и австрийских лагерях, петроградский ЦК ПСР под его влиянием также широко раскрыл двери вражеским агентам. Значительное же большинство русской социал-демократии во главе с ее вождем Г. В. Плехановым как отказалось в свое время от предложений японцев, так и продолжало не только избегать сотрудничества с врагом в любой форме, но и осуждать его. Меньшевистская группа Мартова с еврейским большинством в руководстве, пытавшаяся во время войны взять на себя посредническую роль в качестве «меньшевиков-интернационалистов», принимала средства на пропагандистскую и организационную работу от своих немецких товарищей из правления СДПГ, но при этом долго пребывала в уверенности, что речь идет о пожертвованиях от немецкой партии или промышленности.

Таким образом, известная присказка немецких чиновников, что «всех русских подмазывали» [233] , содержит непозволительное преувеличение. «Подмазывали» и в результате делали послушными интересам Германии в России в первую очередь тех «русских», которые уже поступились национальной гордостью, сознательно сотрудничая с японским Генеральным штабом, и теперь охотно предоставляли себя в распоряжение очередного агрессора ради того, чтобы уничтожить свою родину изнутри (во внутренней номенклатуре секции/отдела IIIb они проходили по графе «предатели родины»), т. е. группу Ленина и ее вольных или невольных помощников.

Свободное пересечение границы русскими и прочими агентами разведок центральных держав стало возможным благодаря предусмотрительности секции IIIb Большого генштаба. В 1904 г. ей удалось поставить себе на службу ездившего вместе с императором на охоту в его восточнопрусских владениях в Роминтенской пуще русского подполковника С. Н. Мясоедова, который с 1901 г. руководил пограничным жандармским корпусом соседней российской станции Вержболово (Вирбаллен). Как начальник находящейся в 742 км от Петербурга и в 663 км от Берлина пограничной станции важной железнодорожной линии Петербург— Варшава – Берлин, по которой за 24 часа можно было попасть из одной столицы в другую, он осуществлял контроль за проезжающими, их багажом и грузами и мог выдавать паспорта для выезда за границу. Во время революционных беспорядков Мясоедов широко пользовался своими возможностями в германских интересах, а 27 сентября 1907 г. покинул службу на германо-российской границе, уйдя в отставку в знак протеста против своего перевода вглубь страны по распоряжению Столыпина. На его место пришел латышский большевик Свикке.

Рижанин Ян Мартынович Свикке (1885–1976; партийные клички: Родионов, Тарасов, Тарасов-Родионов) в 1904 г. вступил в большевистскую фракцию РСДРП как латышский социал-демократ. Он участвовал в революционных беспорядках 1905–1906 гг., и в знак признания его заслуг Ленин в августе 1907 г. делегировал его на Штутгартский конгресс II Интернационала. В 1907–1908 гг. Свикке встречался с Лениным как в его финском убежище или во время его коротких вылазок в Москву и Петербург, так и в Женеве. По данным историка И. Ф. Плотникова, он «по заданию партии» внедрился в полицию и проработал там несколько лет, обеспечивая во время службы на западной границе тайную переправку единомышленников за рубеж [234] . Упомянутая Плотниковым «полиция» – это Особый жандармский корпус, который действительно выполнял полицейские задачи, например по розыску политических преступников, и, как и полиция, подчинялся Министерству внутренних дел. Насколько сегодня известно, Свикке пробыл там с 1907 г. чуть ли не до Первой мировой войны, семь лет «услужая» и ленинской партии, и германскому Генеральному штабу. Таким образом, он принадлежал к тем партийцам, которые, согласно Ронге [235] , подбирались партийным лидером и через него попадали в разведывательную агентуру. В Вержболово, на станции первого класса линии Петербург – Берлин, второго по значимости пути сообщения с Западом в Российской империи после строительства линии Варшава – Петриков – Вена (третьим позже стала ветка Москва – Александрово – Варшава с пересадкой на Берлин), с первоклассным же таможенным контролем, предупредительный жандарм, строго причесанный по-прусски на прямой пробор [236] , обращал на себя внимание проезжающих и некоторым из них западал в память. Так, бывшая фрейлина царицы баронесса Буксгевден, которая в мае 1918 г. находилась при больном царевиче в Тобольске, узнала в «комиссаре Родионове», перевозившем с отрядом латышских чекистов Алексея Николаевича в Екатеринбург, жандармского офицера из Вержболово, проверявшего у нее бумаги во время ее частых поездок в Берлин и обратно [237] . Последний генерал-квартирмейстер Ставки Верховного главнокомандования русской армии при Временном правительстве, который ведал в том числе и контрразведкой, установил в результате расследования, что Свикке-Родионов, служа в Вержболово, неоднократно надолго отлучался в Берлин и проходил обучение при германском Генштабе [238] . Когда «комиссар Родионов» встретил в Тобольске добровольно сопровождавшего царя в сибирскую ссылку графа И. Л. Татищева (1859–1918), который с 1905 по 1914 г. был аккредитован при германском императоре в качестве личного представителя государя, у него невольно вырвался возглас: «Я вас знаю!» Граф попытался выяснить откуда, и оказалось, что комиссар бывал в Берлине и видел его там. Допущенная неосторожность, которая могла повести к дальнейшим расспросам и установлению его личности, побудила Свикке по прибытии конвоя в Екатеринбург увезти Татищева и его друга князя Долгорукова от остальных под предлогом освобождения и изолировать их в Екатеринбургском исправительном доме, где обоих 10 июля 1918 г. расстрелял чекист В. А. Сахаров.