Чтение онлайн

Варшавский военный округ в равной мере интересовал и германскую, и австро-венгерскую разведку. Соответственно центральной задачей в совместном ноябрьском меморандуме 1910 г. ставился «обмен поступающими сведениями о России», касающимися «дислокации русских… войск… вооружения, подготовки и оснащения… строительства системы укреплений и стратегической железнодорожной и дорожной сети, а также… развертывания вооруженных сил» [288] .

Тесные рабочие отношения между секцией IIIb при майоре Вильгельме Хайе (1910–1913) и Эвиденцбюро при полковнике Августе Урбаньском фон Острымече (1909–1914), на взгляд Вены, оправдывали себя хотя бы потому, что Эвиденцбюро по сравнению с секцией IIIb, как и прежде, страдало не только от недостатка средств, но и от нехватки надежных конфидентов в военно-политических центрах Российской империи; австро-венгерским военным атташе, в отличие от их немецких коллег, официально все еще запрещали вербовать и курировать осведомителей – хотя неофициально после аннексионного кризиса от австро-венгерских консульских служб в России очень любили требовать усиленного внимания к военным делам. С точки зрения немцев, сближение разведок Тройственного союза в 1910 г. было вызвано якобы «деятельностью разведки стран Антанты, все более выступающей как единое целое»; оно привело к «расширению знаний о действиях неприятеля и раскрытию определенных крупных дел», к которым В. Николаи причислял разоблачение полковника австро-венгерского Генштаба Редля в Праге [289] .

В рамках этого усиленного сотрудничества возросло значение (главных) разведывательных управлений в Галиции, которые – так же как немецкие разведывательные центры в Восточной Пруссии – поддерживали оживленное тайное трансграничное сообщение с Российской империей. Львовское разведуправление под началом капитана Генштаба фон Ишковского теперь сознательно следовало примеру немцев, привлекая «отдельных людей из польской социалистической партии… причем получило такие хорошие результаты, что в конце 1910 г., преодолев сомнения морального порядка, стало устанавливать связь с конфидентами, которых называла партия… Соседи Австро-Венгрии проявляли гораздо меньше щепетильности в использовании политических партий в своих целях» [290] . Это известное указание Ронге на практику назначения агентов секретных служб партийным руководством, которая – как доказывает случай Свикке – в Германии успешно применялась заметно раньше, чем в Австрии.

Ноябрьский меморандум 1910 г., письменное соглашение о совместном шпионаже в Российской империи с определением главных направлений деятельности сторон, приобрел особое значение, когда в 1910–1912 гг. разведки обоих государств понесли тяжелые потери в своей военной агентуре и вынуждены были заменять «разрушенные сети» [291] разоблаченных или выбывших из игры по другим причинам военных шпионов иным способом. Подготовка к возможной войне сделала методы проникновения немецких агентов в нужные российские военные учреждения грубее, а действия немецких пограничников в Восточной Пруссии, работавших на полковника Николаи, агрессивнее, что вызывало контрмеры с российской стороны. Так, арест российского почтового инспектора Фалька-Кокинса при посещении Восточной Пруссии побудил российские власти задержать на своей территории под Вержболово ответственного за это немецкого пограничного комиссара Дресслера из Эйдткунена – это один из «величайших конфузов германской разведки до 1914 года», ибо, по словам Гемппа, «на самом деле Дресслер, выходя далеко за пределы, поставленные прусскому чиновнику его министерством, уже давно работал на разведывательную службу под началом Николаи» и за свои заслуги был по ходатайству секции IIIb награжден высоким орденом. Своей «прогулкой» через российскую границу он нарушил служебные правила. Его арест в служебной униформе на российской стороне (16 апреля 1912 г.) и предпринятое в России расследование повлекли за собой внешнеполитические последствия, которые пагубно сказались на эффективности усилий секции IIIb в столь важном для нее приграничном секторе. Потеря Дресслера и других немецких агентов и шпионов [292] в 1912 г., согласно Гемппу, «надолго закрыла для разведывательного центра очередной участок возможной работы, дорогу через Эйдткунен».

Наряду с выходом из строя местных агентурных сетей в приграничье, случались неудачи и на самом верху. Так, удаление агента секции IIIb С. Н. Мясоедова из контрразведывательного отделения российского Военного министерства, куда он попал по протекции министра, поставило дальнейшую разведку военных планов России в этот важный период под такую угрозу, что ее руководитель в начале 1912 г. дал указание: «Мы должны теперь, после того как из-за бдительности русских наши лучшие связи уничтожены, искать новые зацепки, чтобы восстановить контакт с высшими штабами».

Должно быть, «зацепки» были найдены в необычайно короткий срок: уже годовой отчет секции IIIb за 1912 г. констатировал, что число вновь завербованных доверенных лиц за истекший год «значительно выросло». Возможно, это объяснялось тесным сотрудничеством с братской австрийской организацией, которая теперь тоже применяла практику подбора агентов руководством той или иной коллаборационистской партии. Находясь под патронажем венского Эвиденцбюро, Ленин мог в январе 1912 г., в связи с проведением нелегальной 6-й (т. н. Пражской) партийной конференции большевиков, предоставить в распоряжение секретных служб центральных держав многообразные связи своих российских товарищей в значимых для военной разведки центрах Российской империи и ее парламентских институтах, включая Думу, – даже назвать, ради углубления сотрудничества, верных людей своей партии в российском Генеральном штабе (см. ниже).

В этих условиях 3 декабря 1912 г. начальник германского Генштаба фон Мольтке представил докладную записку о реорганизации контрразведки [293] . Как правило, докладные Мольтке составлялись на основе черновиков, подготовленных Людендорфом, или прямо выходили из-под его пера. Правда, осенью 1912 г. влияние начальника оперативного отдела на начальника Генштаба превысило меру, допустимую для Военного министерства. В октябре Людендорф после ухода с поста его прямого начальника генерал-квартирмейстера фон Штайна получил непосредственный доступ к начальнику Генштаба. Отныне эта безрассудная «горячая голова» с «железной решимостью» увлекала за собой «благородного, прекрасно образованного, но не уверенного в себе… часто колеблющегося Мольтке» [294] , оказывая на него завораживающее воздействие, далеко не все причины которого прояснены. Напор, с каким Людендорф толкал мягкого, склонного к потусторонней мистике [295] , стареющего и прихварывающего аристократа к воинственному бряцанию оружием [296] , пришелся чиновникам Военного министерства не по вкусу. Директор Общевоенного департамента Франц Вандель порицал «честолюбивых карьеристов… в Генеральном штабе» и ставил Мольтке в упрек, что их «недостаточно урезонивают сверху», ибо они «вносят смуту», а «в Генеральном штабе нет твердой руки» [297] . И сам Людендорф «осенью 1912 года… услышал, что в Военном министерстве меня считают злым гением генерала фон Мольтке – дескать, если я буду продолжать в том же духе, т. е. добиваться пополнения вермахта, то доведу народ до революции»! [298] Дабы воспрепятствовать ему, министерство прибегло к определенному давлению, в том числе и на Мольтке. Смутьяна, чьи максималистские идеи о небывалом повышении германской военной мощи далеко превосходили щедрость правительства и рейхстага, перевели из Генштаба в войска, чтобы новый начальник, генерал кавалерии фон Эйнем, «приучил его к дисциплине» [299] . Людендорф, не без оснований расценивая свое удаление из Генштаба (27 января 1913 г.) как наказание [300] , искал утешения в мысли, что Мольтке отпустил его с честью, и старался сделать все, чтобы встретить вероятную войну на руководящей должности. Характерным свидетельством столь же неуместной, сколь необычной ожесточенности Людендорфа является тот факт, что, видя угрозу провала своей максималистской программы увеличения армии, он стал искать для пропаганды своих целей политических союзников среди общественности. Через отставного генерала Кайма, члена Пангерманского союза, он убедил председателя союза Генриха Класса во всеуслышание поддержать в печати его конфиденциальные служебные требования, окончательно разозлив подобным беспрецедентным нарушением генштабовских традиций военного министра фон Хеерингена и директора департамента Ванделя [301] .

Если, пойдя на основании проектов Людендорфа на крупнейшее до тех пор увеличение военного бюджета, имперское правительство раскрутило маховик наращивания европейскими странами вооружений с целью подготовки к войне (сначала примеру Германии последовала Франция, потом Россия) [302] , то особая забота начальника оперативного отдела о германской разведке положила начало соревнованию европейских секретных служб. Подлинный автор докладной записки Мольтке утверждал, что русская, английская и французская разведдеятельность в отношении Германии усилилась и существующие контрразведывательные учреждения больше не в силах ее сдерживать. «Мы должны бороться с захватывающей нас в тиски единой системой», – требовал он, предвосхищая параноидальное «мировоззрение» опального военачальника Людендорфа после войны. Растущее число судебных процессов против шпионов в Германии служило ему только доказательством «нашей безоружности и беспомощности в этой области». Исходя из такой оценки, Людендорф предлагал две меры. Во-первых, он выступал за то, чтобы «всю контрразведку… как вопрос общеимперского значения» подчинить «статс-секретарю Рейхсминистерства внутренних дел», причем высокопоставленный сотрудник министерства должен будет вести дела «в теснейшей связи с секцией IIIb Большого генерального штаба и разведывательным отделом Главного морского штаба». Во-вторых, во внесенном им в 1912 г. законопроекте об армии [303] он запрашивал значительное увеличение бюджета разведывательной службы. Благодаря его «личному влиянию» [304] разведке на год вместо прежних 300 тыс. марок стали выделять 450 тыс., из них 50 тыс. марок с 1913 г. предназначались на случай чрезвычайной политической напряженности.

Особое внимание автор докладной уделил «пресловутой охранке» [305] : она, мол, располагает в своей стране и за рубежом неограниченными средствами, ее агентура контролирует важные для германской разведки приграничные города вплоть до самого маленького поста, так же как и шпионские сети в нейтральных странах. «На границе охранку поддерживают пограничная охрана и жандармерия, внутри страны – последняя», – просто зеркальное отражение деятельности секции IIIb! Сверх того, «оказывается, охранка занимается розыском… и в Германии». Благодаря господству такого мнения среди высших чинов Большого генштаба специфическое значение Ленина как сотрудника – эксперта по русской охранке возрастало безо всяких усилий с его стороны.

В то время как страх перед действиями охранки внутри Германии в Большом генштабе усиливался, ожидание военного нападения с востока слабело. «Большая программа по усилению русской армии», с помощью которой российский военный министр В. А. Сухомлинов намеревался окончательно сгладить потери боевой мощи в русско-японской войне и поднять армию и флот на сообразный текущему политическому положению передовой уровень, разрабатывалась давно, но принята была только в июне 1914 г. и сделала бы Россию боеспособной великой державой не раньше 1917 г. До ее завершения Россия воевать не хотела. Поэтому вышедший в отставку на рубеже 1905–1906 гг. прежний начальник Генштаба граф Шлиффен в последней записке для преемника, написанной незадолго до смерти (4 января 1913 г.) в качестве своего рода завещания, заходил настолько далеко, что для начала будущей войны предусматривал боевые действия исключительно на западе, с использованием всех имеющихся сил, а на востоке предлагал «вообще не ставить полевых войск» [306] . Предложение практически оголить будущий восточный фронт в первой фазе войны стало возможным лишь с учетом временной небоеспособности России.

Держали ее в уме и участники совещания с командованием армии и флота, созванного императором во дворце в воскресенье 8 декабря 1912 г. Насколько известно сегодня, на этом импровизированном «военном совете» решался вопрос о войне [307] . Начальник Генштаба Мольтке настаивал, что «чем скорее, тем лучше» [308] , так как выжидание будет ставить Германию во все более неблагоприятное положение. Император, который еще во время «сербского кризиса» в ноябре 1912 г. подчеркнул, что, прежде чем идти на Москву, надо сначала покорить Францию [309] , не изменил точку зрения и теперь. Такой приоритет поневоле вытекал из экономических условий будущей войны: Германия подошла к пределу своих финансово-хозяйственных возможностей и должна была позаботиться о том, чтобы война «сама себя кормила». Опыт франко-прусской войны 1871 г. с ее «Седанским чудом» и благословенными миллиардами из французской государственной казны, которые послужили большим подспорьем Германской империи в ее первые годы и способствовали неожиданно резкому росту благосостояния офицерских семей, – заронил в душу всего поколения императора тайный соблазн: близкий Париж обещал удовлетворить нужды германской военной экономики куда быстрее, чем далекий и труднодоступный Петербург [310] ; даже если бы немецкая армия большими силами одолела первые препятствия в России, русские, как сказал Мольтке, могли, «отступая вглубь своей огромной страны, затянуть войну до бесконечности» [311] . Поэтому начальник Генштаба выступал за старый план Шлиффена: «Наступать на Францию как можно сильнее, обороняться против России как можно слабее». Последние наставления графа Шлиффена (к тому времени уже умершего) он подкорректировал в докладной, датированной 1913 г. В ней Мольтке оспорил мнение Шлиффена, будто при мощных, победоносных действиях Германии против Франции Россия откажется от вступления в Восточную Пруссию и, следовательно, восточный фронт можно оголить. Он напомнил о существующих на данный момент союзных отношениях: Россия по договору обязана участвовать в войне на стороне Франции, а если она с победами двинется к Берлину, это «чрезвычайно подстегнет сопротивление Франции даже после тяжелых поражений и, наконец, заставит отозвать германские вооруженные силы с запада для защиты столицы». Соответственно Мольтке считал необходимым «оставить часть наших войск на востоке, как бы мы ни нуждались в них в решающей битве на западе».

В процессе взвешивания двух точек зрения в марте 1913 г. приняло участие Министерство иностранных дел, бросив на чашу весов суждение о текущем положении, принадлежавшее бывшему российскому премьер-министру и министру финансов графу С. Ю. Витте, чье германофильство не вызывало сомнений [312] . Граф Витте считал, что Россия ни за что не станет воевать; она не начнет военные действия, полагал он, даже если произойдет раздел Балкан, т. е. возникнет прямая угроза ее границам. Ее армия не готова, а из 50 млн ее нерусского населения 30 млн будут шпионить для захватчиков и вести гражданскую войну; в Финляндии и Польше тотчас вспыхнет революция. Царь не желает войны ни в коем случае – в Германии просто не очень хорошо представляют себе внутреннюю обстановку в России.