Чтение онлайн

Таким образом, археология не дает прямых указаний на корни исторических славян, что не удивительно при отсутсвии в сохранившихся древних памятниках письменных свидетельств. Однако косвенные признаки – по методу исключения – все-таки «отсекают» от возможных прародин славянства весьма значительные территории как на юге Восточной Европы, так и в центральной части континента.

Этот результат будет дополнен редкими, но важными показаниями письменных источников. Так, в трактате «Германия» (I в.) Тацит, описывая племена, живущие на территории нынешней Польши, называет входящие в союз лугиев племена: гариев, гельвеконов, манимов, гелизиев, наганарвалов, далее к Балтике готов (готонов), ругиев и лемовиев. Можно спорить о том, все ли из указанных этносов относятся к германским, но во всяком случае, ничего славянского в приведенных антропонимах нет, что подкрепляется и данными об обычаях и верованиях указанных племен (жрец в женской одежде и божество Алки у нганарвалов, боевая раскраска у гариев и т. д.).

Таким образом, во времена Тацита территория к западу от зарубинецких памятников была прочно занята неславянскими этносами.

Впрочем, сама зарубинецкая культура, возникнув на основе местных (в основном милоградской) культур, испытала мощные иноэтнические импульсы, в частности, с запада, из пшеворских и допшеворских районов (поморская культура Польши), а также с юга. Археологи полагают, что это говорит о значительных контактах с «иллиро-кельтскими», фракийскими (дакийскими), иранскими и германскими (поздние бастарны) народами. Далеко не все эти конктакты были мирными – в частности, под натиском сарматов зарубинцы покинули районы Поросья и переместились на север, ближе к устью Припяти. Но, как пишет Д.А. Мачинский, «сильнейшее потрясение или воздействие со стороны» на основную часть зарубинцев заключалось не только в этом: в частности, у них сменился погребальный обряд (с I в. ранее типичные трупосожжения близ их поселений отсутствуют. Д.А. Мач. К вопросу…, 92–93). Это особенно важный момент, поскольку роль иноэтничных импульсов в «лингвистически выявленном отрыве» славян от северных соседей является ключевой в гипотезах многих филологов.

Например, иранские этнонимы и антропонимы в древней славянской среде – дело обычное. Первые византийские источники, упоминавшие славян, называют среди них объединения «велегезитов» и «хорутан». Племенные названия «сербы» и «сорбы», по О.Н. Трубачеву, восходят к имени грозного сарматского племени «serbi» (буквально: головорезы), которое Птолемей помещал где-то между Кавказом и Волгой [50] . Первые известные имена славянских князей – Бус, Ардагаст, легендарный Хорив также имеют иранский смысловой оттенок (племя бусов, как и будиев, входило в состав Мидии). Известный филолог В.И. Абаев приводит сотни восточнославянских и иранских (в основном осетинских) изоглосс, большинство из которых имеет древние корни.

Иранское влияние на славян ощутимо и в топонимике мест, приближенных к историческим будинам: тот же О.Н. Трубачев и В.Н. Топоров открыли на Левобережье Днепра целый пласт «двойной топонимики». Так, у речки Ропша (иран. Ropsa – лиса) есть приток Лисичка, у реки Свапа (иран. Su ар – «хорошая вода») – приток Доброводка, у Сева (авест. Syava – черный) – приток Чернавка, река же Каменная Осмонька в этимологическом смысле «масло масляное», поскольку ее вторая половина (от иран. asman) переводится как «камень». «Несомненные случаи ирано-славянского калькирования говорят об одновременном присутствии иранского и славянского населения в этих местах», – пишут Трубачев и Топоров. Пример такого «одновременного присутствия» упоминает и Геродот, описывая большой деревянный город в земле будинов – Гелон, который населяли скифы (точнее изгнанники-эллины, перенявшие скифские обычаи и язык).

Ряд ученых предполагает, кстати, что сам славянский язык возник в зоне взаимодействия балтийских и иранских языков, являя собой как бы их конгломерат. Действительно, при всей близости и архаичности славянского и балтийских наречий последние все-таки еще архаичнее. Возможно, первые изменились под влиянием соседей? Иранский субстрат в славянском, впрочем, не настолько велик, чтобы серьезно подтвердить эту гипотезу. Однако она станет более реальной, если допустить, что таким субстратом были и другие языки, примыкавшие к балтийскому ареалу с юга и юго-запада.

Таким образом, взаимоотношения с балтийскими этносами – краеугольный камень филологических реконструкций славянской прародины. Нет сомнения, что и сейчас из всех индоевропейских языков ближе всех к славянским именно литовский и латышский. Почти половина древнейших терминов, относящихся к первооснове обоих групп языков, так или иначе созвучны (см. табл. русской и литовской лексики).

Выделяются в этих общих словесных рядах, отличаясь при этом от аналогичных прочих и.-е., названия основных металлов (напр. рус. железо – др. – прус, gelso), за исключением меди, да и специфический балтийский термин (лит. varis) скорее всего, восходит к общей балто-слав. основе «варить» (Славяне. Этногенез…).

У балтов и славян был очень близкий пантеон богов (Перун – Перкунас и др. – см. далее). Мало того, как отмечает литовский ученый Ю. Юркенас, «в балтийских и славянских языках немало общих антропооснов, которые могут быть отнесены к разряду компонентов системы личных имен древнейшего образца». При этом языковед, упирая на древность и обширность связей балтийской системы личных имен с другими и.-е., в особенности германской, дает не меньший материал в пользу балто-славянских связей.

Корневые элементы личных имен у балтов и славян

Отмечаются характерные только для балтийской и славянской антропонимии сочетания Darg/Drag и Varti/Vrati (Юрк., с.162–163).

Однако не только славянские языки оказались близкими предкам литовцев, латышей и пруссов. Литовский публицист Михаил Литвин в трактате «О нравах татар, литовцев и московитов» (1550 г.) отмечал, что «литовцы суть итальянцы, происходящие от италийской крови». В подтверждение этого автор приводил 74 слова, общих для латинского и литовского языков. Эта теория, с одной стороны, преследовала политическую цель – сблизить Литву (в XVI веке еще полуязыческую) с католическим Римом. Но при этом Литвин опирался на легенду о Палемоне, или Публии Либоне, римском вельможе, со своими людьми бежавшем от произвола императора Нерона. После долгих странствий беглецы якобы основали поселение на реке Дубисе, и от них, дескать, пошла дальнейшая история литовского народа. Как показывают археологические данные, в этой истории есть зерно истины. Именно во времена Нерона, между 51–63 гг. н. э., на «янтарном побережье» юго-востока Балтики высаживаются воины переброшенного из Подунавья XV римского легиона (LEGIO XV Appolinaris) во главе с вельможей (всадником) Атилием Примом. Какое-то время они квартируют в этих местах, налаживая торговлю янтарем (Кулаков В.И. История… С. 80).

У пруссов существовало другое предание – о Видевуте и Брутене, весьма схожее с историей Ромула и Рема, включая детали, например, поклонение священному дереву с изображением близнецов в Риме и прусском Ромове (чье название подозрительно созвучно городу на Тибре). Современные филологи сомневаются, что возможные связи балтов с италиками древнее римского периода истории (о них говорит, например, название золота, общее для латыни и литовского, но отсутствующее у других балтов) [51] . Но в целом среди ученых продолжает существовать теория, гласящая что своеобразный «развод» балтийских и славянских наречий был вызван влиянием языка «латинян» (на первые) и иранских народов – на вторые: «В праславянском сохранились балтийские лексические реликты, в значительной мере вытесненные их италийскими синонимами. Это напоминало ситуацию, приведшую к возникновению английского языка, для которого характерна борьба синонимов англосаксонского и старофранцузского происхождения… археологически документированное нашествие предположительно италийского этноса привело к вытеснению или семантическому перераспределению протобалтийской лексики… Археологически документированное нашествие скифов спустя семь веков на тот же ареал привело, как мы думаем, к результатам аналогичного характера. Постепенное ретроспективное снятие иранского и италийского наслоений приближает славянскую лексику к балтийской» [52] .

Подтверждение правдивости этой теории затруднено тем обстоятельством, что история балтийских племен еще менее отражена в древних письменных источниках, чем история славян. Большинство греков и римлян до начала эры либо ничего не знали о народах Прибалтики, либо полагали, что ее берега населяют сплошь венеты (собственно, и Балтику называли Венедским заливом или океаном). Тацит в I в. н. э. фиксирует на юго-восточном берегу Балтики племя аестиев (Aestii, видимо от лат. «aestus» – «прилив», aestuarium – «затопляемое морем устье реки», вероятно, имелось ввиду устье Вислы). Значительно позже это название переделали в эстиев [53] (видимо, по созвучию est – восток) и стали так называть угро-финское население к северу от низовьев Даугавы, жителей Эстляндии, Эстонии. Нынешние эстонцы до начала XIX века не принимали это чуждое им имя (их самоназванием было maarahvas, что переводилось как «народ земли»). Тацитовские аестии не имели ничего общего с угро-финннами, которых римский историк скорее всего, вообще не знал [54] . Наоборот, он вполне определенно говорит о том, что «их язык близок к британскому» (т. е. к диалекту кельтского, с которым римляне были неплохо знакомы). Кстати, и отмечаемый Тацитом у аестиев культ кабана-вепря точно соответствует религиозно-тотемическим представлениям кельтов, у которых, как пишет этнограф Э. Росс, кабан, «судя по всему, был животным par excellence». Основным предметом их экспорта был янтарь, издревле собиравшийся преимущественно в указанных краях.

С кельтскими языками, возможно, связана тайна происхождения одного из основных этнотопонимов балтов, отраженный в названии Литва (Lietuva) – и видимо, родственном ему – Латвия. Почти для всех исследователей давно очевидно, что эти названия как-то связаны с общим и.-е. обозначением льющейся воды (отсюда и поэтическое объяснение этнонима «литовцы» – «люди дождя»). Однако показательно, что эти этнотопонимы имеют четкую аналогию в «языке земли» кельтов (Lithauia, Lettaw, Letha) и их пантеоне (богиня Litavis). По предположению американской исследовательницы М. Джонс, все эти названия связаны с водой и отражают имя – которое можно реконструировать как Letavia– родины кельтов в Центральной Европе, практически «водного мира», поскольку тамошние ранние поселения всегда располагались или рядом или непосредственно (в виде свайных конструкций) на воде. Однако вряд ли это означает «удревнение» кельто-балтийских связей до времени этих самых свайных поселений (от эпохи энеолита до начала I тыс. до н. э.).