Чтение онлайн

Археологи отмечают приток близкого кельтам населения или, во всяком случае, волну его культурного влияния на Самбию позже, судя по находкам подвесок, конской упряжи, оружия и прочих предметов, схожих с изделиями позднего Латена (т. е. II–I вв. до н. э.). Важно отметить, что и антропологи отмечали: у раннесредневекового населения ряда районов Пруссии (как и Померании и Мекленбурга) представлены формы, «очень близкие к типам латенских кельтов» [55] . Нельзя не отметить и языковых и культурных параллелей: название легендарной родины Видевута и Брутена – Кимврия опять-таки напоминает уэльское «Ким-ру» (страна сородичей»), а также этноним «кимвры» – исторически германский, но изначально тоже вероятнее всего кельтский [56] . «На обрядность западных балтов, – отмечает польский ученый Я. Ясканис, – основной признак которой определялся как «зарывание останков кремации в землю», серьезное влияние оказывали кельтские и, в меньшей степени, римские традиции» [57] . Таким образом, «италийский» фактор воздействия на балтов существенно дополняется кельтским.

То, что еще в начале н. э. Юго-восточную Прибалтику населяли не балты, косвенно подтверждают и филологические разыскания О.Н. Трубачева, выяснившего, что слово «янтарь» в литовском и латышском языках вторично, и попало в них через другие, возможно, славянские языки. О том же говорит и упомянутый «фактор бука» (как и в славянские, название этого дерева вошло и балтские языки из германского). Северо-восточная граница ареала бука проходила в древности в районе западнее низовьев Даугавы. Стало быть, предки балтов жили к востоку от ареала бука и янтарного побережья Калининграда и Клайпеды.

Нельзя не заметить, что этноним «пруссы», которым в историческую эпоху называлось балтское племя, жившее между Вислой и Даугавой, имеет очень спорные аналогии в литовских и латышских языках [58] . Согласно B.C. Суворову, «пруссами» уже в послеримскую эпоху стали именоваться прежние «эстии», причем сам этноним восходит к готскому слову «prus» – конь и означал первоначально тяжеловооруженных всадников. Действительно, захоронения того времени показали археологам, что у населения Самбии в V–VII вв. н. э. существовал культ коня и обычай захоронения в курганах всадников с тяжелым вооружением. Но интересно, что германские источники, описывавшие пруссов XIII–XIV вв., единодушно отмечают отсутствие у воинов этого племени тяжелого вооружения и нелюбовь сражаться на конях. Эти пруссы уже воевали пешими и вместо мечей и копий использовали примитивные деревянные дубины. Подобная слабость оружия и была главной причиной того, что это многочисленное племя было сравнительно легко завоевано немецкими крестоносцами.

Несомненно, «пруссы» позднеримского времени и эпохи крестовых походов в Восточную Прибалтику – это разные этносы. Первые были народом германского или кельтского (или смешанного) происхождения, хорошо знакомым с железным оружием и коневодством. Возможно, именно они принесли на берега Балтики те самые римские легенды, которые вошли позже в фольклор балтов. Последние пришли сюда после ухода эстиев – где-то в конце эпохи Великого переселения народов. Видимо, это произошло тогда же, когда в покинутые германцами земли центральной и северной Польши стали продвигаться славяне (вспомним легендарное столкновение людей Леха с «людьми жемойтскими» – видимо, речь идет о VII в.).

Легенды же балтов, помимо римских влияний, содержат воспоминания о значительно более восточных, нежели Пруссия, территориях. Титул первожреца Krive Krivaito ясно соотносится с латышским названием России (Krievia) и племенем кривичей, а также Krive – одним из «колен» первых арийцев, вторгшихся в Индию. Все эти этническо-мифологические параллели вполне могли, как в геометрии Лобачевского, некогда пересекаться, и скорее всего, не очень далеко от местопребывания летописных кривичей в верхнем Поднепровье.

Единственная граница балтов, в которой филологические реконструкции более-менее едины – юго-восточная. Подавляющее большинство языковедов признает, что 80–90 % наиболее древних названий Белоруссии – а это, естественно, названия рек и озер – имеют объяснения в современных литовском, латышском и древнем прусском языках [59] (см. табл.).

Балтийские корни некоторых белорусских гидронимов [60]

Восточная граница, судя по данным гидронимии, проходила в районе Московской, Калужской, Смоленской и Тверской областей, где количество названий рек балтского корня составляет около 400 [61]

Что касается древнейшей границы балтов на северо-востоке, то ее, в свою очередь может прояснить раздел филологии, изучающий уральские языки. До недавнего времени считалось, что предки финнов и эстонцев – аборигены Восточной Прибалтики. В советское время эту теорию поддерживали по идеологическим причинам – «автохтонность», изначальность пребывания на территории лучше способствовала официальному культу «дружбы народов», чем вызывавшие споры и рознь миграции. Именно поэтому найденные перед Второй мировой войной памятники, в т. ч. прибалтийские, неолитической культуры «гребенчатой керамики» не замедлили идентифицировать, как угрофинские. Однако, как мы видели в предыдущей части, с научной точки зрения это утверждение оказалось аргументированным не более, чем утверждения послевоенного времени о «славянстве» древних пруссов.

Факт автохтонности угро-финнов в Восточной Прибалтике оказался под еще большим сомнением, когда за дело взялись филологи. В частности, выяснилось, что практически все названия, связанные с мореплаванием (т. е. такие слова, как «корабль», «парус» и т. д.) в языках финнов, эстонцев, ижоры – не «родные», а заимствованы в далекой древности у индоевропейцев-балтов. Опираясь на данные в том числе западных исследователей, авторитетный отечественный уралист В.В. Напольских показал, что и названия самых характерных рыб бассейна Балтики – угря и лосося – в финских диалектах также балтийского происхождения (фин. lohi, саам, luossa – ср. лит. lasis – лосось, фин. ankerias – ср. лит. ungurys – угорь). В итоге лингвистические изыскания «позволяют сделать вывод, что балты прибыли в Прибалтику скорее до, чем после прибалтийских финнов» (Этноязыковая и этнокульт…, с. 22).

Подтвердить или опровергнуть такое предположение мог древний «язык земли» – топонимика. Точнее, гидронимика, поскольку именно названия рек и водоемов как правило, самые «консервативные», держащиеся порой тысячелетиями.

К настоящему времени общепризнано, что балтийские гидронимы распространены от Пруссии на западе до западных районов Тверской области и верхнего Поволжья на востоке (Торопа, Допшо, Журедайно и т. п.). Что касается территорий к северу от линии юг Псковщины – Тверь, то долгое время распространенность подобных названий там отметалась по принципу «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». «Что же касается северной границы балтийской топонимики, то… ее определение не составляет проблему, поскольку очевидно, что балтийские племена никогда не находились севернее тех мест, где они живут теперь», – столь категоричен был В.Н. Топоров и другие филологи. Вслед за ним и археологи (например, В.В. Седов в работе «Новгородские сопки») писали о невозможности атрибутировать многие памятники новгородской земли на основании «гидронимических данных». Получался порочный круг.

Однако не все ученые согласились не замечать фактов. Вот что пишет, например, доктор филологических наук P.A. Агеева в книге «Гидронимия Русского Северо-Запада»: «… по нашим данным, балтийская гидронимия на Северо-Западе довольно многочисленна. В одних лишь Псковских землях и на территории двух южных новгородских пятин – Шелонской и Деревской – гидронимы балтийского типа составляют не менее 5 % и во всяком случае не уступают по количеству угро-финским названиям… Особенно густо балтийские названия покрывают бассейн Великой, среднего и верхнего течения Ловати. К северу от Ильменя количество балтийских названий резко уменьшается, хотя отдельные из них заходят в нынешнюю Ленинградскую область». Действительно, название притока Невы Тосна, в старых источниках – Тусна, явно восходит к древнепрус. Tusnan – тихая. Имя озера Бебро в бассейне Оредежи также скорее напоминает балтийский вариант слова «бобровое» (лит. Bebrujis), т. к. гласная «е» в идентичном славянском термине встречается весьма редко. На Псковщине схожие литовско-латышские толкования имеют гидронимы Сороть, а далее к северо-востоку, левый приток Луги Нотика (др. – прус. Notike). Возможно, «балтийские» корни имеют и хорошо известные Валдай и Бологое.

P.A. Агеева сопоставляет данные гидронимики с данными археологии, согласно которым «в особенности в середине и конце II тыс. до н. э. культура балтов распространялась на значительные пространства к Северу, включая южное побережье Финляндии и доходя до Ладожского оз.». Действительно, раскопки показали наличие в III–II тыс. до н. э. на западном и южном побережье Финляндии, в Эстонии и на юге Финского залива стоянок культур шнуровой керамики. Последние, именуемые также культурами ладьевидных, или боевых топоров, широко распространенные на значительных пространствах Европы, практически всеми признаются индоевропейскими. Из этих культур одна из самых известных – фатьяновская, протянувшаяся от Днепра до Верхней Волги.