Чтение онлайн

Красавица Огашка-Сирота задуманное представление начала с невинного выступления. Сначала она, как и положено, по этикету подошла к матери призывника-лапушке Груне, посочувствовала ей, в щечку поцеловала несчастную. Затем деду Родиону Большому поклонилась, а дальше поздоровалась с толпой. И только потом удостоила взглядом самого призывника. Оглядела она его суровым взглядом и громко, чтобы все слышали, сказала:

–Теперь с тобой разберемся. Ну, ты, сокол, хорош! Спровадил меня вчера пьяную на выселки к ворожее бабке Акулине за пять верст от Сосновки. Ты, милый, что? Не захотел. Чтобы я была на проводах? Постыдился моего присутствия? Нашкодил и голову в песок? Умей ответ держать! Еле вот успела на твои проводы, бегом бежала, запыхалась, думала и не догоню.

Толпа притихла, прислушалась к словам ворожеи, стала сочувствовать ей, головами ей люди стали кивать.

Только один Никита ничего не понял, с грустью посмотрел на девку, пожал плечами и спросил:

–Ты о чем, Огаша? Не понял я!

Девка демонстративно отвернулась от Никиты, скорчила смешную гримасу, подмигнула рядом стоящим парням, потом приложила к глазам шелковый платочек и жалобно так, слезливо заголосила:

–Люди добрые, послушайте какой он, мой кавалер, будущий мушкетер молодого царя, гренадер, герой. Вчера таскал меня по всему лесу, а вечером на речке опоил каким-то зельем, целоваться полез, охальник, телеса мои гладить, на святое соблазнять. Сами знаете какая я на уговоры податливая, а спьяна у меня и поплыла земля из-под ног. И что уж было на речке потом, я ничегошеньки не помню. Очухалась я только нынче при солнышке на выселках в избе у бабки Акулины. Вот ирод, куда меня спровадил. Пришлось мне вот пробежаться в гору все пять верст на одном духу, как на крыльях, куда и похмелье, не знаю, делось. Вот видите: любовь зла, полюбишь и козла! А ведь и непохож на насильника, мордашка румяная, как у красной девицы, на губах еще молочко, пушек, а тоже.... Да ему то что? Теперь он поехал с царем в военные игры играть, из деревянных пушек горохом стрелять, по ночам блудливых девок щупать, начин-то уже есть....

А меня вот и не думает с собой брать. Я, значит, здесь оставайся, да вдруг еще с ребеночком.

Огашка-Сирота состроила смешную рожу, выдавила из глаз слезы и замычала телкой.

Молодежь глядела на артистку хихикая.

Никита смутился, покраснел до шеи, слушает ворожею и ушам своим не верит, рот разинул и слово в свое оправдание сказать не может. Наконец-то он проглотил подступивший к горлу комок, отстранил от себя на вытянутые руки завравшуюся девку и сказал:

–Эй, барышня, ты того, перепутала с кем пила и любовью занималась. У нас с тобой не было ничего. Может, тебе это приснилось? В самом деле, теперь, что обо мне люди подумают, дед с мамой. Вот крест, люди добрые, ворожея меня шельмовать вздумала!

Молодежь захохотала.

А Огашка-Сирота вытерла на глазах слезы, и, кокетничая, поцеловала Никиту в шею, оставив след румян. Вот видите у него на шее след поцелуя. Какого же рожна ему надо? Отпираться вздумал, а вчера, какие ласковые слова говорил. Обещался меня с собой в Москву взять, генеральшей сделать.

Вся толпа завизжала от восторга, а молодежь стала за животы хвататься.

Только одному призывнику стала омерзительна вся эта комедия. Он разозлился, скулы у него заходили под желваками, рассудок отрок потерял, не зная чем на вранье ответить.

–Мама! – вскричал призывник в отчаянии и развел руки в стороны.

Груня сквозь слезы улыбалась, глядя на озадаченного сына.

По загадочной улыбке матери Никита понял, что все это шутка, и он сразу же успокоился, и стало ему вдруг тоже смешно и нисколько не обидно за ворожею.

«Маме тоже смешно, это хороший знак».

Все остальные тоже это поняли и стали от души смеяться над, разыгравшейся на дороге живой комедии.

Толпа продолжала хохотать, только самой артистке стало вдруг не до смеха. Лицо ее исказила гримаса отчаяния. Огашка-Сирота закрыла лицо своими горячими ладонями и выбежала из толпы, отрешенная, готовая взвыть на весь лес одинокой волчицей. А другим до ворожеи и дела не было.

На большаке, усаживаясь в казенный фургон, Никита напоследок крикнул:

–Мама! И ты, дед, не сомневайтесь, не пропаду я. Вернусь!

–Дай-то Бог, – ответил дед.

А мать опять зарыдала в темный платок. Васька Плешивый скрытно наблюдал издали за проводами, желая погибели врагу по крови.

Вот таким ехидным и злым увидела брата Огашка-Сирота в чаще молодых сосенок. Подойдя ближе к нему, она спросила:

–Чего ты здесь прячешься, как вор? Мог бы при людях попрощаться с призывником. Ведь он твой сверстник. Сказывали мне, что вы с ним молочные братья, одну грудь сосали.

Васька насупился, побледнел и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

–Враг он мне кровный. Его отец убил моего отца в Печилатском овраге. Пожадничал кулугур награбленным золотом и сознательно пошел на убийство. Это двойной грех. Жизнь человека дороже всякого золота. Наш с тобой долг отомстить за моего родителя. Кровь за кровь! Огашка-Сирота нахмурилась, сжала кулаки.

–Вот ты какой, а я и не знала. Складно сказываешь, да чую я, не свои слова говоришь. Наплела тебе мать несуразицу, перевернула все с ног на голову. А ты, дурачок, поверил ей, и мстить собрался. Только знай: в разбое я тебе не помощница. Пошла я.

Так повезли юного Никиту силком на службу долгую, бессрочную – последнего из древнего богатырского рода Босых. А могли Царские слуги освободить его от воинской повинности. Был такой царский указ, не брать на службу последнего из рода. Да кто тогда знал о таком указе? Много было тогда законов разных, а еще больше беззакония.

Трудно было удивить солдат потешных петровских батальонов рослым и широкоплечим молодцом. Сами они были все как на подбор высокие крепкие. Но, прибывший с новым пополнением Никита Босой, выделялся и среди них. Окружили гренадеры новичка.

–Откуда ты такой взялся, верзила?

Никиту трудно было вывести из равновесия, на оскорбление он и сам мог ответить оскорблением.

–Из леса я. С Волги, недотепы! – Улыбаясь, ответил он.

Все захохотали, поняв, что новичок не из простачков, с юмором.

Один из стоявших недалеко от Никиты, подошел к нему поближе протянул новичку длинную руку.

–Земляк, значит. А я из-под Самары. Федор Громов.

Никита с удовольствием пожал руку худощавому, но мускулистому земляку. С того дня и началась их дружба, такая, которую на Волге называют закадычной, то есть, настоящей мужской дружбой, навеки.

Новичков сразу же повели в баню мыться и обмундироваться. Разулся, разделся Никита в предбаннике. Лапти, портки, рубашку он, как ему было велено, сложил в мешок и сдал на склад. А когда помылся и вместе с другими пошел получать исподнее и верхнее обмундирование понял, что он поторопился сдать вещи на склад. Исподнее и обмундирование ему было мало. И на ноги ни одни ботфорты не лезли. Никита к старшему обратился:

Верните мне мешок со склада, я оденусь опять в свое. Не голым же мне по крепости ходить.

Старший по команде был озадачен, не знал, как быть и что предпринять. Нельзя ему было вести новичка на плац для осмотра, в гражданском. Вдруг там будет сам государь.

–Ладно, пошли на склад, завтра тебя одену и обую по отдельному заказу. В столовой Никиту тоже ожидал сюрприз. Плеснули ему на раздаче в котелок щей черпак, столько же на второе каши, а кружку компота он и не заметил, как проглотил. Дома Никита в обед съедал три таких котелка, не меньше. Из столовой богатырь вышел голодный и злой.