Чтение онлайн

А Никита в лесочке неподалеку от войска, среди молодых сосенок хоронил своего закадычного друга Федора Громова. Только после боя разыскал он земляка на крепостной стене. Тот лежал посреди вражеских трупов со смертельной раной в груди. До поздней ночи просидел Никита у свеженасыпанного холмика, справляя тризну, плакал он и проклинал царя. Его считал он убийцей Федора. И даже на следующий день на торжественном построении Босому тяжело было смотреть на царя Петра. А пришлось еще, и подойти к нему за наградой, Никита подошел. Склонил голову как положено. Государь, улыбаясь, глянул на солдата-богатыря, зачерпнул их бочки полную деревянную кружку вина:

–Пей свою славу, герой!

Отвернулся Никита от протянутой кружки.

–Не пью я зелье.

–Что так? Старовер? что ли?

–Старовер, государь.

Царь нахмурился, поставил кружку, внимательно оглядел рослого солдата. Лицо в синяках, ботфорты порваны....

–Почему ко мне вышел в рваном? – в гневе спросил Петр.

Никита молчал.

–Почему солдат-герой в рваной амуниция? – спросил царь, уже обернувшись в сторону Меншикова.

–Так, мин херц. у него такие ножищи, ни в один артикул не лезут.

–Герой есть, сапог нет? Дармоеды! Сшить ему кафтан и двое сапог в запас.

Развеселившись, Петр приказал Меншикову:

–Неси свой трофей, раз он вино не пьет, пусть красоте радуется!

Меншиков, нахмурясь, повиновался. Подал Петру шкатулку заморской работы, украшенную бриллиантами и золотыми пластинами.

Петр нажал на крышке самый большой бриллиант, похожий на бычий глаз и шкатулка открылась со звоном колокольчиков. Он бросил в нее горсть золотых монет и передал Никите. Затем чмокнул солдата в щеку, обдав того винным перегаром и смрадом табака Никите сделалось муторно, захотелось сплюнуть, но он сдержал себя, все-таки – царь.

Захандрил Никита, потерял друга Федора. Тоска его обуяла. Осточертела бесконечная служба. Стал он замкнутым и злым. Сослуживцы стали бояться его, то и гляди, затрещину даст новичку ни за что. И внешне запустил себя ветеран: волосы отрастил, лохматые бакенбарды. Его кустистые брови хмурились, торчали в разные стороны, так что синих и добрых глаз не было видно.

Один Никита Босой остался в штурмовом отряде Меншикова живым из своих сверстников. Молодые солдаты смотрели на ветерана-богатыря, как на чудо. И дали ему прозвище «Бессмертный кулугур».

Признайся, Босой, – докучала его молодежь, – заколдованный ты что ли? Ни пуля тебя не берет, ни штык, ни шпага. Откуда у тебя такое везение? Кто тебе помогает? Может нечистая сила? Неужели дьяволу продался?

Никита, махнув рукой, уходил от разговора, а однажды в хорошем расположении духа ответил:

–Признаюсь, братцы, помогает мне в ратном деле, и кто вы думаете? Сатана? Дьявол? Ошибаетесь! Бог кулугурский стоит за меня непреодолимой стеной и мои предки. Вот переходите в мою веру, и вы спасетесь.

Нервы стали сдавать у солдата: осточертели ему кровавые сражения, тяготы и лишения службы полной унижений и оскорблений со стороны заносчивого офицерского состава. Лютовали мордобоем унтеры. Самого Босого они не трогали. Но Никите было противно смотреть, как измываются иноземные офицеры над беспомощными новичками. Дисциплина в батальоне держалась и на кулаках и шомполах. Сам царь терпеть не мог неповиновения солдат и на унтерский мордобой не обращал внимания.

В свободные от службы часы Босой без спроса уезжал в лес на волю, в ближних селах общался с простыми людьми с кулугурами, слушал, о чем толкуют. Нередко Босой пропадал в самоволке до вечерней проверки. Жаловались унтеры на своевольного гренадера самому князю Меншикову, но тот как мог, выгораживал своего телохранителя.

–Я его отпустил, – врал он офицерам, – на воле побыть. Лесной он человек, кулугур. Не приставайте к нему по пустякам. Его отлучки редки и не во вред службе.

А Северной войне и конца не было видно. В самые горячие точки бросал царь Петр гвардейские полки. А впереди них вел свой отборный штурмовой отряд храбрый военачальник, любимец царя Меншиков. Гибли десятками штурмовики. Отряд пополнялся из молодых рослых новичков. Обучал ближнему бою, не нюхавших пороха, молодцов ветеран Преображенского батальона Никита Босой. Солдаты боготворили богатыря. А князь Меншиков подумывал над тем как пристроить непьющего Босого на стройку нового города Санкт-Петербурга с генеральским окладом. Там ему был нужен свой человек. Но война ломала все планы светлейшего князя. В середине лета 1709 года назревало судьбоносное сражение русских со шведами под Полтавой. К нему готовились и русские, и шведы.

По преданию 26 июня 1709 года накануне Полтавской битвы со шведами Никита Босой получил из дома письмо. Читал он его, сидя за столом в хате украинских стариков, у которых квартировал. В хате он был один. Старики копались за окном в саду.

Никита обеими руками держал милые его сердцу листки бумаги, исписанные мамиными печатными буквами-каракулями, читая вслух:

«Добрый день, добрый час, здравствуй, сыночек мой. Пишет тебе из лесной далекой Сосновки мама твоя, вдова несчастная с осьмнадцатых лет от чистого материнского сердца привет тебе передает от себя лично, от твоего родного деда, от родных наших, что живут в округе и от сверстников твоих, друживших раньше с тобой, от целительницы нашей Огашки-Сироты и от других хороших людей, которые тебя знают и хорошим словом поминают, от Марфы – приемной дочери моей.

Дитятко мое, кровинушка моя, солнышко мое красное, в первых строках своего письма спешу тебе сообщить, что мы все живы и здоровы. Того и тебе желаем на долгие годы. Пусть Господь Бог и предки наши непреодолимым щитом защищают тебя в повседневной солдатской службе, на поле брани и в суете от злых языков и недоброго глаза. Чур, им всем. А тебе пусть всегда светит красное солнышко.

Сын мой ненаглядный, воин наш, сочувствуем тебе мы с дедом, понимаем, горше нет хлеба солдатского. Несешь ты тяжелый крест служивого изо дня в день, вот уже годы, такова знать судьба. Соскучились мы по тебе, силы нет как. Я слепну от слез и ничего поделать не могу. Здоровье мое тонюсенькой свечкой тает в пламени тоски по тебе. Вот еще в последнее время сны мне стали сниться, что ты тоже не в себе, с ума сходишь по нам, хандришь.

Радость моя и надежда, ждем мы тебя никак не дождемся, надежды не теряем. Но и ты мужайся, не озлобляйся по мелочам, дурь на себя не накидывай. Бесам только поддайся, они враз и веревку принесут для петли. И пропадет твоя душа ни за что, ни про что. И канет в небытие наш род из-за сиюминутной несдержанности, за пустое бесовое наваждение. Молись, сын, и Бог ум твой прояснит, исцелит. Он милостив.

Были бы у меня крылья, сокол мой, и силы, полетела бы я через всю Расею нашу к тебе и сняла бы с твоей головы мрачные мысли, отчаяние, и тоску. И оставшиеся силенки отдала бы тебе и кровь до последней капли, чтобы только ты жил. А так ехать через всю Русь на перекладных меня не хватит, пропасть могу. При моем здоровье и старости, дома надо доживать свой век, на земле предков. Тут и они с нами обитают.

Наследник ты наш, последний из богатырского рода Босых, помни, что, и дед тебя ждет. Он о продолжении своего рода печется до умопомрачения. Тебе уже четвертый десяток идет, а ты еще не женат и детей от тебя нет, и будут ли еще от такой ратной жизни, неведано.

Велит тебе дед подать царю челобитную. Грамотные и бывалые люди, купцы наговорили ему, что тебе царь вправе до окончания войны отставку дать, как последнему из рода. А что может быть. Подай челобитную, по башке не ударит. Попросись на разговор с ним, с глазу на глаз. Тебя – такого богатыря он не может не знать, награды тебе вручал, чай помнит. Взятку дай его главному писарю или вельможе, золотых не жалей, надо будет, ценнее золота безделушку пришлем. Вельможи падкие на подарки. Ну, сам смотри, тебе там виднее, мы тебе уже плохие подсказчики.