Чтение онлайн

Вова с любопытством рассматривал наши голые равнины, покрытые снегом и с необыкновенным количеством ворон, каркающих над сугробами. Иногда он изводился, не понимая ни слова по-украински. Нам всем приходилось объясняться на этом языке, так как ни прислуга, ни деревенские жители по-русски не говорили. Мы часто совершали прогулки на санях. У дяди появились прекрасные рысаки, носившие нас по дорогам, занесенным снегом. Кони редко теряли путь. Если им случалось сбиваться, они очень быстро сами находили правильную дорогу. Вечера проводили в небольшой уютной столовой. Иногда к нам присоединялась бабушка со своими неизменными гильзами. Мне показалось, что она стала веселее и бодрее с тех пор, как мы приехали. Дядя Ахиллес, страстно увлеченный своим хозяйством, часто отсутствовал. Даже по вечерам его не было дома. Иногда он прибегал возбужденный и сообщал: «Вы тут сидите и ничего не знаете». – «Ну, что же случилось?» – вскрикивали мы с испугом. Оказывалось попросту, что Белянка отелилась. Все было благополучно, и радости дяди Ахиллеса не было границ.

Когда приехали из Одессы Владик и Коля, стало совсем весело. Они оба играли на гитаре и гармонии. Нина, такая молоденькая и хорошенькая, пела украинские песни. Иногда присоединялись к нам Ванда и Мунык со своей балалайкой.

К сожалению, семья Василия Васильевича отсутствовала. Они уехали гостить к Римским-Корсаковым. Уже два года, как дочь бабушкиной и Василия Васильевича сестры вышла замуж за сына нашего знаменитого композитора. Мать бабушки была довольно дальнего татарского происхождения. Две бабушкины сестры были очень красивые, но тип у них был совершенно азиатский. Бабушка, наоборот, походила на своего отца Добровольского и имела совершенно славянский тип. Почти у всех Добровольских были голубые глаза.

Знакомство молодого Римского-Корсакова [52] с племянницей бабушки было довольно оригинальное. Я это знаю по рассказам Добровольских. Василий Васильевич любил бродить по своей земле и любоваться подрастающей пшеницей. Один раз он наткнулся на молодого человека, прилично одетого. Он, нагнувшись, что-то разыскивал среди густых стеблей пшеницы. С изумлением Василий Васильевич обратился к нему с вопросом, кто он и что он ищет. Молодой человек ответил с приятной улыбкой, что он Римский-Корсаков, остановился в соседней деревушке на все лето. Сказал, что он биолог и ему рекомендовали эту местность для изучения всевозможных насекомых. «Какое отношение вы имеете к нашему знаменитому композитору?» – спросил удивленный Василий Васильевич. «Я его сын», – ответил юноша. «Да что же вы сразу не сказали?» – заволновался Василий Васильевич.

Узнав, что молодой человек остановился у бедной крестьянки, он энергично заявил, что Римский-Корсаков сегодня же переедет к нему в усадьбу на все лето, что крестьянка в убытке не останется, ей все будет уплачено заранее. Молодой человек покорился, но занятия его пострадали от этого переселения. У Добровольских постоянно были вечера, на которых вся окрестность присутствовала. Когда приехали гостить сестра Василия Васильевича с красавицей дочкой, все развлечения удесятерились. Бедный Римский-Корсаков совершенно перестал заниматься своей биологией. Он влюбился в племянницу бабушки и Василия Васильевича и в ту же осень совершилось сватовство.

Последние дни в Новоселке мы провели спокойно и задушевно. Рассматривая наши снежные сугробы, Вова забеспокоился с отъездом. Он решил, что поедем на один день раньше; так и сделали. Выехали рано утром, чтобы попасть на станцию к девяти часам утра. Но, увы. Началась по дороге вьюга, посыпал обильный снег, покрывающий все дороги. Мы заблудились. Долго-долго блуждали мы по снежным равнинам. Очутились наконец в совершенно незнакомом месте, за 30 верст от Новоселки. Остановились в маленькой незнакомой деревушке. Там нашли церквушку. Около нее жил священник. Он и матушка нас приютили, накормили и дали отогреться. Кучер и лошади все были накормлены и обласканы. Отдохнув, мы пустились в обратный путь. Местные жители объяснили нам дорогу. Хотя дороги были сплошь заметены снегом, отдохнувшие лошади хорошо разобрались, и мы благополучно добрались домой.

С большой грустью я заметила, что Вова был очень озабочен. Ему не по душе пришлась моя дикая Украина. Он был рад как можно скорее из нее выбраться. На общем совете решили, что выедем из Латовки, хотя надо было два раза пересаживаться. Но Вова заявил, что лучше пять раз пересесть, чем блуждать по замерзшим равнинам.

В Питере мы остановились только на один день. Навестили его родителей и вечерним поездом вернулись в Гельсингфорс. В первый же день, когда Вова пришел со службы, он много рассказал о слухах, ходивших во всем флоте. Моряки народ суеверный. Это заведомо известно. На многих очень подействовало предсказание Распутина. Все это обсуждалось с различными комментариями.

Мы часто вспоминали наше пребывание в Новоселке. Как я и предполагала, ему совсем не понравилась моя Украина. Его уже раздражало то, что он совершенно не понимал, что говорит прислуга или крестьяне. Ни польского, ни украинского языка он не знал. Но его очень тронули радушие и широкое гостеприимство моих родственников. Когда мы прощались, дядя Ахиллес сказал: «Что бы ни случилось, помните, мой дом также и ваш. Мать Нины была моя любимая сестра. Ближе ее у меня никого не было».

Страшные дни революции застали меня с мужем в Гельсингфорсе, где наш флот стоял на военном положении. Муж служил на дредноуте «Гангут», находившемся на рейде, в замерзшем море. Как всегда, он исполнял должность штурмана… Февральские события доходили до нас по газетным сведениям. Мы знали, что творится в Петрограде, но как-то не верили в серьезность и опасность всеобщего положения. Мы все думали, что это мимолетные восстания из-за недостатка топлива и продовольствия. Уже в шестнадцатом году мы чувствовали этот недостаток, зачастую приходилось зажигать камины вдобавок к слабому паровому отоплению.

3 марта вернулась я из театра, где встретила немало знакомых, сообщивших мне последние, очень тревожные новости. Войдя в свою квартиру с каким-то тяжелым чувством, я сразу же решила позвонить мужу, что я всегда делала, когда он дежурил. На мой звонок ответил голос, сообщивший мне, что лейтенант подойти к телефону не может. На мой удивленный вопрос последовал ответ довольно резкий: «Не настаивайте, он не подойдет!» – и трубка тотчас же была повешена. Стало как-то жутко и неуютно на душе.

Около часу ночи прозвучал телефон. Когда я взяла трубку, я услышала голос Марсель Августовны, ее муж, Лушков, был сослуживцем Вовы на «Петропавловске» в самом начале войны. Взволнованным голосом она мне сообщила, что все наши мужья арестованы, что на кораблях начались убийства офицеров… Ночь тянулась волоком, жуткая, беспросветная. На рассвете начались повальные убийства армейских офицеров, на улицах, в городе. На кораблях оказалось много убитых, особенно на «Андрее Первозванном» и «Павле Первом», где были ликвидированы все офицеры, кроме случайно оказавшихся в отпуску. Они все были арестованы, обезоружены, некоторых бросали в проруби, другие погибали от открытых паров. Началась та «бескровная», от которой до сих пор пробегает дрожь.

На второй день мне позвонил Бовин вестовой Амочкин, он сообщил, что Вова здоров и сможет прийти через пару дней. Это известие очень облегчило ту напряженность, в которой я находилась, я даже решила выйти в город, чтобы немного рассеяться… Сразу же напала на странное зрелище: матросы хоронили кого-то. Они шли огромной толпой за гробом. На мой вопрос, кого хоронят, они ответили: «Хороним нашего мичмана, мы все его очень любили, не послушался нас, пошел заступиться за товарища на соседний корабль, ну, там его и прикончили». И они его хоронили!.. Пройдя дальше, встретила еще более торжественные похороны. Хоронили «жертву революции», солдата, якобы погибшего от руки злодеев, царских приспешников. Знакомая сестра милосердия, шедшая за гробом, рассказала мне следующее: солдат умер у нее на руках от чахотки. Умирая, он говорил: «Ну что же это станет с нашей Расеей? Сестрица! Царь-батюшка отрекся, нас покинул, ну что же получится?»… Его назвали жертвой революции и с помпой хоронили…

Муж явился на четвертый день после этих событий. Он вернулся со своим верным вестовым, не покидавшим его ни на миг! Сердце мое сильно сжалось, когда я его увидела без погон, бледным и подавленным; уныние, почти отчаяние, отражалось в его глазах. На мой вопрос, не останется ли он хотя бы сутки дома, он ответил, что это невозможно, его отпустили на два часа.

Я срочно бросилась приготавливать чай, прислуга была в отпуску. Когда все было готово, я позвала вестового Амочкина, забравшегося в кухню. «Садитесь с нами, пейте чай», – говорю ему. Он как-то странно на меня посмотрел и сказал: «Ну что вы, барыня, чтобы я с их благородием уселся, ни в жисть этому не бывать!» Муж, улыбаясь, посмотрел на него и сказал: «Ты поступил со мной как родной брат, ты мне равный, садись со мной рядом и пей!» У Амочкина заблестели глаза, в них показались слезы, он неловко присел, выбрав угол стола, и стал пить чай вприкуску, как это делало большинство простонародья… Время прошло так молниеносно быстро, что мы не успели ничего друг другу сказать. Да и что было говорить? Была полная неизвестность, мрачное будущее и страх. Хотя острые дни сплошных убийств и безобразий немного улеглись, жизнь приняла характер страшной напряженности. Надо было жить совершенно под иным лозунгом и с иной моралью.