Чтение онлайн

Отец, Вова, дядя Жорж и присоединившийся к ним Кобылянский шли впереди. Мы с Вандой Людвиговной, женой Кобылянского, отстали. С нами бежала старая такса Флорка. Она третий раз меняла местожительство. Родилась в Раздоле, жила в Галиевке, наконец, заканчивала свою жизнь в Шнаево. Разговорились с моей спутницей. Она расспрашивала про Петербург, в котором никогда не была. Завидовала мне, жалуясь на скуку, особенно зимой, когда все завалено снегом. Мы уже прошли довольно далеко, как я вдруг заметила, что мой браслет исчез. Мне стало досадно и неприятно. Еще недавно я его ощупывала. Воображаю, как рассердится отец. Он только что мне его дал.

Поделившись своим злоключением с Вандой Людвиговной, я остановилась, не зная, что предпринять. Вдруг мне пришла мысль заставить Флорку разыскать браслет. Я ее подозвала, дала понюхать мою руку и велела искать. Флорка сорвалась и как безумная помчалась назад. Очень скоро она остановилась. Понюхав одно место у самой дороги, но занесенное снегом, она стала рыть своими лапками, громко лая. Мы подбежали к ней. И что же? В разрытом ею месте лежал браслет. Разве это не чудо? Собачонка продолжала весело лаять, как будто радуясь своей находке. Она была вся мокрая, облепленная снегом; я взяла ее на руки и поцеловала. Мою спутницу просила не говорить отцу, но с остальными решила поделиться. Старенькая Флорка оказалась замечательной сыщицей.

Две недели в Шнаево промчались как зимний сон. Хозяйством во время отсутствия Клеопатры Михайловны занималась Соня. Она была уже замужем за местным телеграфистом и имела свое хозяйство, но, несмотря на это, она согласилась переехать в Шнаево и управлять всем. Во время нашего пребывания никто не заикнулся во всеуслышание об отсутствии Клеопатры Михайловны. Но в интимных беседах эта история разбиралась со всех сторон. Отец, конечно, делился с дядей Жоржем. Мы с Вовой тоже обсуждали эту выходку и задавали себе вопрос: чем это кончится?

Наше возвращение в столицу ознаменовалось сильным морозом. Несколько дней школы не работали. Так всегда было. Когда температура спускалась ниже 30 градусов, детей не выпускали. Несмотря на башлыки, валенки и прочее серьезное обмундирование, дети умудрялись отмораживать себе уши, носы да и руки, снимая перчатки, сдергивая башлыки с ушей.

Вова попрощался с родными и через день вернулся на свой морской фронт. Между прочим, накануне своего отъезда он мне признался, что на его мальчишнике, устроенном за два дня до свадьбы, произошел большой скандал. Когда все хорошо выпили, Павел стал придираться к мичману Тизенко. Он ему объявил, что отлично знает о его ухаживании за мной. Удивленный Тизенко ответил, что он меня никогда не видел и даже не знает, как я выгляжу. Возмущенный Вова подтвердил, начал бранить брата, что он незаслуженно меня компрометирует. Павел был вне себя. Он вдруг неожиданно вытащил револьвер и выстрелил в сторону Тизенко. Пуля пролетела мимо уха мичмана Горецкого, к счастью, никого не ранила и попала в стенку. Павла обезоружили и увезли домой. Прощальный праздник с холостяцкой жизнью был испорчен. Веселье потухло. У всех остался горький осадок от этого непристойного поведения.

Откровенный рассказ мужа заставил меня призадуматься. Я никак не предполагала, что у Вовы мог быть такой братец. Не могла тоже понять, за что он меня так возненавидел.

Время летело. Мы часто выступали на Моховой. Евтихий Павлович Карпов [41] ставил Островского. Моим неизменным партнером был Саша. Он сильно изменился, возмужал, приобрел осанку взрослого мужчины. Он давал частные уроки направо и налево; как-то оперился, приобрел уверенность в себе. Даже стал обращать внимание на одежду.

Как и раньше, Анатолий Иванович был нашим режиссером в светских пьесах и снова случалось репетировать у него в три часа ночи. Иногда нас приглашали в большие театры на роли фигуранток. Мы были довольны немного подработать и привыкали к сцене. С Лялей мы совершенно потеряли друг друга. Вова, оскорбленный за своего лучшего друга, писал мне отчаянные письма, умоляя меня держаться подальше от нее, особенно после нашей свадьбы. Телефон сыграл роль. У меня его не было, чтобы звонить, надо было спускаться к швейцару. Меня было трудно вызывать – я целыми днями отсутствовала.

Наша бедная Зоя таяла, сильно худела. Ее сердечная болезнь осложнилась. Доктора запретили ей посещать школу. Времени оставалось пустяки до окончания. Но не суждено было ей окончить благополучно пройденный курс. В одну роковую ночь с ней случился сердечный припадок и унес ее.

Что было с бедным полковником, как плакала Екатерина, как переживал ее жених Семенов, передать невозможно. Хоронили ее в Сестрорецке. Вся наша школьная группа присутствовала. Орфеев весь сгорбился, постарел. Он плакал на похоронах как ребенок. Он мне сказал, рыдая: «Ну вот и ты, пташка моя, улетишь к муженьку. Мы с Верой останемся одни». Вера, всегда выдержанная, скрытная, тоже плакала, но старалась подбадривать отца. О бедной бабушке говорить страшно.

Экзамены были назначены 25 мая; за несколько дней до этого нас распустили. Мы готовились дома. Но вот грянул еще один удар. Таня Голова, неизвестно почему, покончила с собой. Мы были потрясены этой жуткой неожиданностью. Она была блестящая ученица, самая талантливая из нас. Таня никогда не была особенно оживленной и веселой. Всегда приветливая, ровная. Она была скрытная, замкнутая; мы ничего не знали о ее жизни. Она жила одна в меблирашке. Умерла ночью, приняв большую дозу яда. Где она его достала, неизвестно. В ее комнате нашли записку; в ней она просила сообщить о ее смерти дяде, жившему в Пскове. Мы знали, что ее родители умерли давно, во время эпидемии холеры. Дядя немедленно явился и похоронил ее по-православному. Батюшка, отпевавший ее, знал о самоубийстве, но закрыл глаза. Нас так выбил из колеи этот безумный поступок Тани, что мы совершенно не могли заниматься. Только и была в мыслях эта страшная выходка.

Наконец, настал день экзаменов. Как всегда, было очень торжественно. Собрались представители всех школ, все преподаватели и профессора, читающие лекции по литературе. Не хватало Марии Гавриловны. Кроме того, съехались антрепренеры из многих больших городов. Они выбирали себе молодых, начинающих артистов. Мы с Сашей выступили в отрывке из «Горе от ума». Я в роли Софьи, он, конечно, был Чацкий. Почему-то я декламировала «Орленок» Эдмона Ростана19. Чувствовала я себя как во сне. Однако заметила, что Михаил Семенович находится среди зрителей. Во мне что-то загорелось; я с настоящим энтузиазмом исполнила свою роль. Шум аплодисментов придал еще большую бодрость. Когда я с облегчением спустилась с эстрады, мне самой показалось, что все сошло благополучно.

По окончании экзамена ко мне подошли Анатолий Иванович и Андрей Павлович. С ними был какой-то незнакомый, элегантный, среднего возраста господин. Анатолий Иванович сказал: «Поздравляю тебя с блестящим окончанием нашей школы, но еще больше поздравляю с таким же блестящим началом карьеры. Вот антрепренер Киевского театра Синельникова, тебя приглашает. Ты заменишь Лёлю Шатрову, которую ты хорошо знаешь. Она перекочевывает к нам в Малый». Я была поражена. Застыла в полном недоумении. Тут же он меня представил антрепренеру, не помню его фамилию. Это было так неожиданно, так заманчиво. «Но ведь я замужем, муж моряк ждет меня», – мелькало в мозгу. Опомнившись, я объяснила все свои обстоятельства: невозможность принять столь лестное предложение. Все мужчины заговорили сразу. Они совершенно не могли меня понять. Упрекали в страшном легкомыслии. Находили мой поступок невозможным. Ругали меня. Да, действительно. Гастролировать в первый раз в Киеве у Синельникова – это значит, что карьера обеспечена.

Я смущенно молчала. Подошел Михаил Семенович. Он улыбался. Подал мне руку. Выслушал нападки моих начальников и представителя Синельникова, явно обиженного моим отказом. Он спокойно произнес: «Я это давно предвидел». Все поняли, что мы давно знакомы.

В буфете нам подали шампанское с другими угощениями. Шумно нас поздравляли. Саша был в восторге. Его пригласили в Харьков, тоже к Синельникову; там был отдел этого знаменитого театра. Он знал, что была перспектива после трехлетнего стажа вернуться в Петроград. Устроились все. Никто не остался без ангажемента. Отпраздновали шумно и весело. Меня ждала совсем другая, новая жизнь.