Чтение онлайн

В Сэте к нам очень часто наезжали соседи с близкостоящих кораблей. Пережили один трагический случай. Довольно часто нас навещала жена командира «Екатеринодара». Мы хорошо ее знали, так как она была сестрой лейтенанта Дашкевича, соплавателя и друга Вовы. Мы видели его в Марселе, перед нашим отплытием в Сэт. Он был очень удручен, так как оставил в Севастополе жену с троими детьми. Его жена, будучи известной артисткой, не захотела эвакуироваться, надеясь, как многие, что все это временно. Она была замужем за Дашкевичем вторым браком. Ее первый муж, тоже артист, умер несколько лет тому назад, первые двое детей были от него. Третий, прелестный мальчик, был сын Дашкевича, мы хорошо его помнили. Когда мы виделись в Марселе, он нам сказал, что намерен вернуться на родину, так как тоска по близким терзает его, особенно полная неизвестность, он не видит для себя другого выхода. Мы очень жалели его, но отговаривать было бесполезно. Его желание узнать о судьбе семьи было так понятно, тем более что вести оттуда были просто жуткие. Будто бы после эвакуации в Севастополе была расстреляна пулеметами сотня тысяч людей, не успевших уплыть.

В то время мы еще переписывались с родителями Вовы. Тогда же он узнал о смерти его отца, арестованного, посаженного в тюрьму, где он скончался от сердечного припадка. Ольга Илларионовна написала об этом, это был ужасный удар для мужа. Его отец был военным судьей, в чине генерала, ясно, что его скорбная участь была намечена заранее. В те минуты острого переживания Вова пожалел, что мы покинули Россию, что он ушел из флота. Он стал горько упрекать меня, так как все это произошло явно по моей вине. Ведь я его уговорила вернуться ко мне в Гельсингфорс, покинуть флот. Затем затянула его на юг. Мы начали ссориться и спорить без конца. Он был крепко привязан к своей семье, и я отлично понимала остроту его переживаний, бессилие их. Мне самой было очень горько, что я разлучила его, быть может навсегда, с семьей, но в то время мне казалось самым важным уехать подальше от тех жутких зверств, которые совершались вокруг нас. Сколько наших моряков погибло, не перечесть. Единственное оправдание было то, что если бы мы вернулись в Петроград, он во флот, то ему пришлось бы бороться вместе с красными против своих, белых. Но он видел это иначе, он надеялся на перемену всего, что случилось.

Через несколько месяцев после того, как видели Дашкевича, мы встретили его сестру. Не помню ни ее фамилии, ни имени. Она нам рассказала, что узнала про брата. Он не нашел в живых никого из своей семьи, все были расстреляны; та же участь постигла всех жен и детей моряков, которым не удалось эвакуироваться. Это известие нас всех потрясло. Мы пригласили сестру Дашкевича к нам ужинать. Она прибыла на шлюпке с неким Морковниковым. Яков Иванович старался ее рассеять, развлечь от горьких мыслей о брате… После этого грустного ужина мы все разошлись по каютам в подавленном настроении. На другой день мы узнали, что бедная сестра Дашкевича утонула во время своего возвращения. Шлюпка наскочила на канат, перевернулась, и она очутилась в очень холодной воде и, видимо, сразу же пошла ко дну, несмотря на то что умела плавать. Вероятно, у нее произошел разрыв сердца. Ее тело найдено не было, море унесло его далеко. Произошло это в декабре, незадолго до Рождества.

Во время рождественских праздников мы неожиданно получили приглашение от директрисы местного лицея. Она нам написала, что устраивает елку для детей и просит нас прийти с нашими детьми. Как было странно очутиться в огромном зале, освещенном нарядной люстрой, с многочисленными свечами. Видеть множество других детей, прелестно одетых, нарядную публику. В тот вечер я почувствовала, как мы одичали, как отошли от той культурной жизни, в которой наши предки имели место веками. Французы были крайне любезны с нами, предложили обильный чай, затем елка была зажжена и началась раздача подарков. Девочки получили прекрасные куклы, а мальчик остался в восторге от огромного мишки, с которым он не расставался годами.

Мы познакомились с дочерью директрисы Маргаритой. Она нам сообщила, что у нее есть жених и она его ждет к Новому году. Капитан сразу же заявил, что хочет их пригласить к нам на корабль. После долгих переговоров было решено, что они придут в день Нового года завтракать и приведут жениха Маргариты, с которым нам приятно будет познакомиться…

Готовились мы к этому завтраку долго и тщательно. Для нас в те времена это не был Новый год, его ждали только через тринадцать дней; вообще тогда нам и в голову не могло прийти переменить что-либо в нашей жизни.

Не помню через кого, но до нас дошли слухи, что Дашкевича постигла та же участь, что и его семью, он был расстрелян. Эти вести все больше и больше отдаляли нас от родины, эта наглая преступность, царившая там, пугала нас, сердце сжималось при мысли, что, быть может, родина для нас погибла, что мы обречены на вечную разлуку с ней. Мой бедный Вова никогда с этим не соглашался и продолжал твердо верить в наше возвращение.

В день Нового года, когда Маргарита с женихом и матерью явились к нам, кают-компания была тщательно убрана, посередине стола стояли цветы, стало уютно и празднично. Для нас это было большое событие! Настоящие французы оказывали нам честь своим посещением. Борис Николаевич напек уйму пирогов, была приготовлена водка, хорошее вино тоже украшало стол. Казалось, что все устроено честь честью. Клод, жених Маргариты, всем очень понравился, веселый, красивый молодой человек. Он сразу же почувствовал себя легко и свободно в нашем обществе; пришел в восторг от нашего обычая пить водку залпом, чего, конечно, ему никогда не приходилось делать…

Наступил двадцать второй год. Нам всем казалось, что мы уже вечность на этом пароходе, да и на самом деле мы уже больше года были на нем… Однообразные дни сменялись днями, жизненное колесо крутилось методичным темпом… Проснулась я как-то с тяжелым чувством и начала напряженно вспоминать сон, который мне приснился… Мне ясно виделась наша каюта, вся усыпанная бумагами, разорванные клочья валялись всюду, на койках, на полу. Кроме бумаг ничего не было. Мне показалось странным это опустошение, сердце сжалось в предчувствии чего-то неизбежного. Когда я пришла в кают-компанию, там уже был капитан, он молча протянул мне письмо. В нем высшее начальство извещало его, что наше судно продано греческой компании и нам надлежит покинуть его в двадцать четыре часа. Это был настоящий удар грома в чистом небе… Все мы сразу заговорили, всполошились и только после больших дебатов начали обсуждать свое положение.

Мы с мужем располагали очень маленькой суммой денег; хватало только на то, чтобы доехать до Ниццы, где была большая русская колония. Нам говорили, что там имеется русский приют для ребят, это для нас было важно, ведь нам сразу же надо было работать, а как быть с такими маленькими детьми? Вова давно готовился к этому времени, он выписывал какие-то заочные курсы электричества, изучал усердно, хотя не владел французским языком27. Он переписывался с одним соплавателем, находящимся на севере Франции, где ему посчастливилось найти место бухгалтера на шахтах Булиньи, в департаменте Моз. От него он узнал, что там легко устроиться электриком на шахтах. Мы решили, что после привала в Ницце он сразу же туда отправится. Я же буду искать в Ницце заработки, чтобы потом присоединиться к нему.

Наметив план действий, мы начали укладываться. Большая корзина, прибывшая еще из России, легко вместила наш багаж. На корабле царило форменное смятение. Выкидывали за борт ненужные вещи. Мария Францевна выкинула нечаянно только что купленный лакированный башмак, который с трудом удалось подобрать. Талалаев напился и выкидывал огромные мешки с рисом, картошкой и другими продуктами, заявив, что незачем оставлять это каким-то грекам, раз мы сами не можем с этим возиться. Все мы разъехались в разные стороны. Капитан и Гофман с сестрой уехали в Чехию. У Гофмана были там близкие родственники. Его дед был уроженец Праги. Эдуард Яковлевич с женой и Верочкой решили вернуться к себе в Ригу, вообще нам было непонятно, почему они этого раньше не сделали! Талалаев наметил Париж, надеясь там найти работу в русском ресторане.

Не забыть последнего вечера на «Даланде». Все отправились кутить в ресторан, названный Талалаевым почему-то «Перепелка». Я оставалась одна с детьми… Наша любимая кошка Маргоша пришла и улеглась на детскую койку, мурлыча, ласкаясь. Мне стало ужасно грустно расставаться с кораблем, с нашей странной, но вольной жизнью.

Стало жаль бедную кошку, как-то отнесутся к ней новые хозяева? Я вышла на палубу, увидела, что там всюду расхаживали греки, рассматривая, изучая корабль. Попробовала заговорить с одним из них. Он плохо меня понимал, не зная французского языка. Я хотела ему сказать, что прошу не выгонять кошку и заботиться о ней. Попросила его пойти со мной в каюту, но в это время подошел высокий грек, оказалось, что он говорит по-русски. Когда я выложила ему свою просьбу, он громко расхохотался, но обещал, что мою просьбу исполнит, передаст капитану, который завтра же прибудет с командой. Сам он не принимает участия в плавании, он только служит посредником в принятии корабля его соотечественниками. Вероятно, он подумал, что я сумасшедшая: у нас у самих не было крыши, а я волновалась о кошке…

Было тихо и темно. Наши долго не возвращались. Мне не спалось. Кружились беспокойные мысли: что-то готовит нам судьба? Странно было покидать наше морское пристанище, связывающее с далекой родиной, которая постепенно от нас удалялась, как будто все больше окутывалась туманом. Весь порт был погружен в глубокий сон, тишина царила над ним какая-то торжественная, но мне она казалась зловещей. Я курила, напряженно думала, не придя ни к чему.

Наши вернулись в три часа ночи, все навеселе. Вова удивился, что я не сплю, сказал, что они замечательно провели время. Талалаев был вдребезги пьян, его с трудом водворили в каюту. Он громко ругался, негодуя на французов, что они нас так молниеносно выставили, не предупредив заранее…