Чтение онлайн

Посетили мы и Оружейную палату в Кремле, осмотрели все наши старинные ценности. Шапка Мономаха и бармы [60] поразили меня своей простотой, я почему-то воображала их более эффектными. Шапка Иоанна Грозного показалась мне более красивой, а трон – изумительно тонкой работы, видно, что и тогда были замечательные мастера. Поразила меня икона на стеотите [61] Дмитрия Солу некого XI века, даже серебряный потир Юрия Долгорукого сохранился и поражает всех своей стариной. Всюду большая аккуратность, ни в один музей нельзя проникнуть, не надев тапок. Это матерчатые, примитивные огромные туфли, которые надеваются поверх ботинок. Перед дверями каждого музея стоит ящик, наполненный этими тапками, и тут же стоит служащий, который следит, чтобы они были надеты посетителями. Паркеты везде идеально начищены и блестят как зеркала.

В одно из воскресений мы поехали втроем (Сергей, сестра и я) осматривать Новодевичий монастырь и кладбище при нем. Особенно красив Смоленский собор, выстроенный в XVI веке по случаю присоединения Смоленска к Русскому государству. Одна из многочисленных церквей монастыря действовала, и мы проникли в нее, протолкались в середину, народу было много. Несколько молодых женщин несли только что окрещенных детей, и Сергей поразился, он не предполагал, что еще так немало верующих. Сестра, сопровождавшая нас, не вошла в храм и осталась ждать нас при входе. Зная, что брат выступает днем, я ему сказала, что, как только пропоют «Отче наш», мы выйдем. Вскоре запели «Отче наш», и мы вышли. «Откуда ты знала, что будут петь «Отче наш»? – спросил Сергей с наивным видом. Я засмеялась и пояснила ему, что с детства, особенно в институте, имела возможность ознакомиться с нашей церковной службой. Он живет в абсолютном неведении религии, но у него столько чуткости и деликатности, что совершенно не чувствуешь никакого противоречия с его стороны. Мы очень сошлись с ним, как-то сблизились духовно, как будто не расставались никогда.

Осмотрели кладбище. Оно производит удручающее впечатление полным отсутствием крестов, причем заметны места, с которых они были сорваны. Сохранены только некоторые кресты-памятники, непосредственно вставленные в могильную землю, и небольшие кресты внутри часовен. Очень много статуй новым героям последней войны, жаль, что они большей частью очень грубо и безвкусно сооружены, так что никак не могут вызвать сочувственных мыслей. Несколько героев изображены на красивой массивной плите, это устроено неплохо, перед ними неугасимый огонь, как у нас, в Триумфальной арке, перед Могилой Неизвестного Солдата. Все кладбище тонет в зелени, красивые разросшиеся ели, много других тенистых деревьев…

Сергей захотел показать мне метро, о котором весь мир так много говорит. Да, оно действительно грандиозно, настоящие подземные дворцы, но невольно напрашивается мысль: к чему это? Не соответствует эта потрясающая роскошь с более чем скромно одетой публикой. Украшения на потолках в поднебесье часто безвкусны, слишком ярки, сплошная бутафория. Ужасна станция «Площадь Свердлова», имени убийцы царской семьи, там стоит его жуткий бюст и несколько фигур матросов-революционеров с грозящими кулаками и искаженными от злобы лицами. После этой картины я больше не захотела ничего в метро осматривать. Спрашивается, для чего же было столько жертв, столько крови пролито, чтобы через пятьдесят лет народ не мог ни одеться прилично, ни жить по-человечески! Ведь в магазинах буквально ничего нет, один хлам. Только в специальных магазинах для иностранцев (они называются «Березка») можно кое-что приобрести, но исключительно за валюту. Например, мне удалось купить брату прекрасную меховую шапку, но ведь это смешно! В России, которая была в мое время завалена мехами, купить мех могут только иностранцы, и то без особого выбора: бери то, что лежит на прилавке! Вместе с тем туристическая сеть в Союзе развивается и растет, даже на Байкале готовится станция для приема иностранных гостей. Большевики не скрывают, что им необходима иностранная валюта… Надо надеяться, что это даст какой-то сдвиг к улучшению советского быта.

Накануне 1 мая, а это грандиозный праздник в Союзе, Нелли предложила мне и сестре проехаться на местный аэродром Домодево. Дорога туда вела нас через густой березовый лес, еще оголенные деревья, близкие сердцу, так как они подтверждали, что я на родине, что все происходящее со мной не сон, а реальность. Прибыв на аэродром, мы первым делом отправились в местную «Березку», где я приобрела для внуков балалайку. Мы остались там ужинать, обстановка была более чем скромная, но моя бедная сестра восторгалась и говорила, что она никогда такого ресторана не посещала.

Вернулись мы в Москву в десять тридцать вечера и застряли, нас никуда не пускали, так как шла репетиция большого первомайского парада. Мы стояли, а перед нами без конца проходили огромные танки, какие-то грандиозные коробки, молчаливые, равномерно шагающие войска. Все это чинно, почти беззвучно тянулось таинственной вереницей, жуткая картина, особенно в московском полумраке. Вернуться домой нам удалось только в час тридцать ночи, и то с трудом.

После праздника мы посетили Третьяковскую галерею, и я вспомнила, увидев это оригинальное здание, 1914 год, когда, будучи в Москве ровно два дня и совершенно случайно, умудрилась все же посетить этот замечательный музей. Сразу же я узнала те полотна, которые врезались в память навсегда: «Избрание на царство Михаила Федоровича» работы Угрюмова, «Голова Христа» и «Явление Христа народу» – Иванова, огромное, во всю стену, полотно, необыкновенной живости. Идущий Христос изображен так реально, глаз оторвать невозможно. Васнецов, Верещагин, исторический Репин, «Военный совет в Филях» работы Кившенко – все это старые друзья, они проходили вереницами перед глазами и наполняли душу радостью и восхищением.

Начали мы совещаться о поездке в Ленинград, так как об этом мы переговаривались еще в переписке. Пошли узнавать насчет разрешения, оказалось, что для меня, как иностранки, оно необходимо и требуется для этого две недели, чтобы составить подробную анкету с обоснованием, куда ехать, к кому, зачем, где останавливаться. Вышли мы из учреждения с мрачными лицами. Сергей предполагал через две недели отправляться на гастроли в Сибирь почти на все лето, сестра же думала вернуться к себе в Луганск, да и мне пора было думать о возвращении в Париж. Конечно, я огорчилась, что поездка в Петербург не клеится, я подумала, что она окончательно прогорела, и в душе очень огорчилась. Так хотелось еще раз взглянуть на любимый город, где прошли лучшие юные годы! Сергей вдруг заявил: «Махнем рукой на все эти оформления, поедем на моей машине свободными птицами, тебя за иностранку никто не примет». Тогда возник вопрос, где остановиться, так как о гостинице не могло быть и речи. Но у сестры и брата в Ленинграде оказались очень близкие друзья, некто Кирилл Васильев, родной племянник друга матери Гели и Сергея (моей мачехи). Друг этот, то есть дядя Кирилла, погиб в ссылке в Сибири. Геля им позвонила и, несмотря на то что Кирилл только что перенес сердечный припадок и старуха, его мать, тоже хворала, они сразу откликнулись: «Приезжайте, разместимся!» Нелли тоже нашла каких-то своих друзей, которые с удовольствием приняли бы нас, но Сергей все же предпочел ехать к своим бывшим приятелям. Решили оставить мой паспорт в милиции, он там находился на проверке. Нелли осталась дома, а мы втроем ринулись в путь.

Встали мы рано и в семь тридцать утра были уже в дороге. До Ленинграда было 750 километров. Никакой провизией мы не запаслись, и Сергей нас хорошенько обругал. «Три бабы – и ни одна не подумала!» – возмущался он. Я наивно заметила, что можно, мол, и в ресторане поесть, на что брат засмеялся и сказал, что сразу видно, что я совсем недавно в Союзе, но Геля должна была бы знать, что никаких ресторанов по дороге не найти. В самом начале проезжали Клин, где музей Чайковского. Катили по необъятным российским просторам, иногда десятки километров без единой деревушки, в сплошном пустыре. Деревушки, попадавшиеся на пути, были очень типичны, домики как старинные теремки, много из них убогих, покосившихся, при этом какая-то зловещая тишина, безлюдность, две-три куры, гуляющие перед домиками, даже не видно было собак. Сергей мне объяснил, что все это колхозы.

Что очень оригинально, это всюду на опушках леса изваяния зверей, медведи, лоси, олени, их статуи очень ярко выделяются на фоне жиденьких деревьев. Также очень много памятников погибшим в эту последнюю воину, они все трогательно покрыты цветами. Что меня очень поразило, это исчезновение тех густых, непроходимых лесов, сквозь которые мчался поезд, когда я ездила из Херсонской губернии в Петербург на зимний учебный сезон. Все исчезло. Березки и тоненькие, жиденькие деревья всех сортов окаймляли нашу дорогу. Проезжали Тверь, теперь Калинин, верховье Волги, Валдайскую возвышенность. В Твери у нас произошла неприятность с продырявленной шиной, к счастью, нашли еще открытую мастерскую, где согласились нам помочь. Сергей волновался, что из-за этого мы поздно приедем в Петербург, где нас ждали, да еще люди нездоровые. Как назло, на одном участке помчались слишком быстро, нас остановил милиционер и наложил традиционный штраф в 1 рубль. Но нам почти час пришлось ждать расписки, за которой милиционер послал служащего, видимо очень далеко. Когда я высказалась, что мы слишком долго ждем, он сказал: «Ну куда вам торопиться? Вы пенсионерка, значит, не работаете!» Я замолкла, сестра меня тихонько толкала, с намеками не возражать. Там же мы нашли убогую столовую, хотя и чистую, но совершенно с непотребной едой. В девять часов вечера мы, наконец, въехали в Петербург. Встретил нас целый ряд огромных новых зданий, конечно, я ничего не узнавала. Я удивилась, что до сих пор существуют трамваи, настоящие, какие были в старину, на рельсах. Движение мне показалось более интенсивным, чем в Москве, улицы гораздо уже, всюду большие толпы народа. Пересекли Невский, очутились на Литейном, нашем старом Литейном, где провели детство! Сергей указал мне наш бывший дом Мурузи номер 24, но мне было трудно его узнать. Роскошные, украшавшие его арки сняты обе, может быть, от этого он потерял свою величественность, да и окраска его совершенно другая, был темно-серый, оказался кирпичного цвета. Но было поздно, и мы решили на другой день приехать сюда и основательно все осмотреть.

Друзья Сергея, пригласившие нас, жили за городом в новом доме, в одном из этих домов-коробок, которые развелись по всему миру. Их квартира оказалась очень приличной, три комнаты, большая кухня, ванная с горячей водой, балкон, словом, не отличающаяся нисколько от наших западных. Получили они ее совсем недавно, раньше годами жили в коллективной. Друзья Гели и Сергея встретили нас так любезно и сердечно, не забыть этого никогда. Нона, жена Кирилла, прелестная молодая женщина. Сергея и меня устроили в гостиной, я на диване, он на раскладушке, Гелю увел с собой какой-то кузен, очутившийся тут. Сережа, одиннадцатилетний сын Ноны, отправился спать с матерью в узенькой постели. На другое утро, когда я увидела, как они стеснены, я ужаснулась, но Нона спокойно мне сказала: «Не волнуйтесь и не смущайтесь, вы внесли радость и оживление, моему мужу стало легче, он повеселел, наговорившись досыта с Сергеем». Произошел маленький инцидент с Сережей, сыном Ноны. Этот мальчик был от ее первого брака, и проживали они в Сибири, где он учился и откуда совсем недавно мать его выписала. Посмотрев на нас, он с удивлением спросил маму: «Как же так? Буржуйку из Парижа к нам пустили? Каким образом она могла приехать?» Ему сначала объяснили, что не все в Париже буржуи и люди оттуда стали ездить в Советский Союз, но он долго недоумевал. Утром я подарила ему несколько парижских карандашей, и он покраснел от удовольствия. Через некоторое время, выбрав момент, когда никого в моей комнате не было, он вошел с какой-то тетрадью. «Я тоже хочу вам что-то подарить», – сказал он категорично. Я с удивлением открыла тетрадь и увидела там много советских марок, тщательно наклеенных. «Тебе не жалко?» – спросила я. «Нисколько!» – был его искренний ответ. Пообещав прислать ему много марок из Парижа, я приняла этот весьма ценный подарок, ведь все мои внуки собирали марки и между этими были очень красивые.

В моем дорогом Петербурге, не могу назвать его иначе, мы провели два сумасшедших дня, без устали колесили на машине по всему городу. Конечно, первым делом отправились на наш Литейный, я дважды сняла наш дом и милую уютную церковь поблизости, которую мы всегда посещали. Вспомнила на углу Бассейной и Литейного все ту же большую бакалейную лавку, но теперь мрачную, неприветливую и пустую. Просто не верится, что когда-то здесь было изобилие фруктов, вплоть до экзотических, зелени, консервов всех сортов, уж не говорю о разнообразии напитков и всевозможной икры. В юные годы мы, уже покинув учебные заведения, часто брали продукты в кредит в этой лавке, где всегда были весьма добродушные хозяева. Затем поехали мы на Знаменскую, 8, мой бывший Павловский институт. Нашла я дом одряхлевшим, ступеньки – побитыми. Коричневая окраска придавала ему какой-то особый, незнакомый жанр, а я ведь его помнила светлым, блистающим. Оказалось, что в здании размещается теперь советская школа, и в ответ на нашу просьбу нам любезно разрешили туда войти. Странное чувство овладело мной, когда я вошла в большую просторную прихожую, все так же выкрашенную в бледно-зеленый цвет, вспомнила нашего толстого швейцара Дона Педро, встречающего нас величественно и гордо, когда мы возвращались с каникул. Вешалка, у которой мы раздевались после прогулки, стояла все на том же месте. Помню, как мы там снимали свои башлыки и калоши после прогулки в саду. Но самое интересное то, что комната, которая в мое время служила для занятий английским языком, все та же! Висит надпись на стене, как и при мне: «Уроки английского языка». Еще вдобавок огромный примитивный замок. Сад абсолютно потерял свой элегантный вид, он очень запущен, все как-то некрасиво и беспорядочно. В мое время в саду была теннисная площадка, гигантские шаги и все для гимнастики, не говоря о таких зимних развлечениях, как каток, ледяные горки и т. д.