Чтение онлайн

Вспомнила я, как эта храбрая нянечка отправилась в красную зону к своей больной хозяйке. «Мы очень хотели взять с собой нашу нянечку, но она не захотела покидать родину! «Я стара и хочу почивать на родной земле!» – сказала она нам на прощание». Я расспросила его о братьях, он мне сказал, что они оба в Америке, куда он сам направляется. Узнав о нашем тяжелом материальном положении, Коля вынул 200 франков и заставил меня их принять, в память нашей старой дружбы. Мы тепло распрощались, и больше никогда не пришлось нам встретиться.

Наконец, после усердных поисков, мне удалось найти несколько уроков французского языка среди соотечественников. По вечерам я разъезжала по всему Парижу, возвращалась часто в двенадцать часов ночи. Незадолго до возвращения моих хозяев мы нашли маленькую квартирку в мансарде, в скромном отельчике, в Латинском квартале. Мы с радостью там поселились и тотчас же забрали детей. Но это тоже был трудный период жизни, несуразный! Вова уезжал на работу в шесть часов утра, я еще спала. Вечером, когда он приезжал домой, я была на уроках. Когда же я возвращалась, он спал крепким сном! Мы виделись только в воскресенье, в остальные дни переписывались. Детей удалось устроить в специальную детскую школу на весь день, так что я могла взять несколько уроков днем. Это была совсем другая клиентура. Попала я к одной бывшей балерине Мариинского театра. Она всегда еще спала, когда я к ней приезжала на урок… Один раз она мне сказала: «Вот, вместо урока напишите письмо, то есть ответ на него». Прочтя это письмо, я пришла в полное недоумение. Это было любовное излияние, писавший назначал свидание в каком-то музее. На мой вопрос, что я должна ответить, моя ученица мне сказала: «Отвечайте что хотите! Я хочу спать!» В этом духе были все мои дневные уроки.

В Париже мы встретили многих наших друзей. Павла Ивановича, Димерсеича, Талалаева, Богдановичей, стало уютнее. Самая необыкновенная встреча произошла с моим собственным родным отцом… Ведь мы потеряли из виду друг друга с января шестнадцатого года, когда я с мужем гостила у него в имении, после нашей свадьбы…

Вот как произошла наша неожиданная встреча. В нашем Латинском квартале, где мы поселились, была на улице Баланс маленькая, убогая русская столовка. Она существовала давно, еще при старых революционерах, живших в Париже. Один раз, когда я вышла из нее, меня схватил за юбку пожилой человек и громко воскликнул: «Как, это ты? Ты жива?» Это был мой отец! Все закружилось вокруг меня! Почти невозможно было узнать в этом бедном, исхудалом человеке моего отца, всегда элегантного, с иголочки одетого, самоуверенного… Мы стояли друг перед другом ошеломленные и долго не могли прийти в себя. Сразу же я его потащила к нам в отель. Войдя в нашу мансарду, я ему сказала: «Вот, посмотри на наше логовище! Ведь мне хиромант в Питере предсказал, что я буду жить в мансардах за границей и много нуждаться, вот постепенно и сбываются его предсказания». Вернувшийся с работы Вова также был потрясен. Отец поразил нас своими рассказами, каким образом он очутился за границей, не собираясь совершенно покидать родину. Незадолго до эвакуации он находился в Феодосии, где у него издавна была дача и виноградники. Когда была еще возможность, он прибыл туда по делам, желая все приготовить для того, чтобы выписать семью из Пензы. Но Гражданская война усилилась, открытые границы перестали существовать, и он застрял в Крыму. Когда он все это рассказал, я подумала, что мы в двадцатом году совсем близко были друг от друга, но не знали этого! Незадолго до печальной развязки наших событий ему надо было поехать по делу в Севастополь. По дороге, вследствие свирепой бури, произошло крушение корабля. Они были подобраны каким-то греческим пароходом, увезшим их в Грецию. Возможность вернуться на родину не представлялась, так как началась эвакуация и связанный с ней террор. Встретив других соотечественников, он отправился с ними в Болгарию. Там он встретил большого друга и родственника, графа Зубова! С ним и его младшим сыном они прибыли недавно в Париж.

Известие о том, что мой любимый дядяЖорж в Париже, меня очень обрадовало. Колю я любила как брата, а весть о преждевременной смерти Саши подействовала на меня подавляюще. После испанского гриппа, свирепствовавшего тогда в Европе, он заболел легкими; лечение было плохое, свирепствовал голод, масса молодежи гибла при этих обстоятельствах, в том числе и Саша погиб от туберкулеза…

На мой осторожный вопрос, что стало с Улей, отец угрюмо сказал: «Она тоже умерла, пережила испанку, выздоровела, но вскоре после этого простудилась, заболела воспалением легких и скончалась». Было видно, как тяжело отцу об этом говорить. Он сразу же перевел разговор на их жизнь в Болгарии, где отец работал грузчиком, а дядя Жорж перебивался уроками музыки, которые случались очень редко…

Как жилось нам всем в Париже во время нашей встречи, описать невозможно. Мы все погрузились в такую жестокую борьбу, что казалось – никогда из нее не выйдем. В тот период в Париже нас были десятки тысяч, слоняющихся по городу в поисках заработка, обивающих пороги префектуры. Иногда приходилось просиживать несколько часов с детьми в ожидании какого-то очередного разрешения жить во Франции. Мы ничего не знали, жили в каких-то потьмах, как будто вне всяких законов, ощупью. Муж как зарядил ездить в Бурже, так и продолжал, как автомат. В те времена у нас не было метро, он ехал трамваем до Шатле, затем метро до Биллет и снова трамваем до работы. Таким образом ему приходилось тратить почти два часа на дорогу. Я же носилась по урокам и радовалась, что дети при нас. Но уроки были заработком неопределенным и непостоянным.

Случилось мне встретить знакомых, которые меня уговорили поступить с ними в учреждение «Зеленый попугай». Это было двухэтажное помещение, внизу разрисовывались куклы, птицы и статуэтки. Наверху было отделение более художественное, артистическое, для более способных. Оплачивалось это довольно прилично по тому времени. Публика в этом учреждении была очень разнообразная. Были парижские мидинетки, но много и наших русских эмигранток. Разрисовывая куклы, молодые француженки весело пели свои парижские песенки, а потом и наши разохотились петь наши русские напевы и очень скоро завоевали сердца всех мастериц. Они все полюбили наше пение и даже признали превосходство нашей музыкальности. Там же работала со мной тетя Глаша со своей дочкой Марусей; они совсем недавно приехали из Одессы, выписанные сестрой Глафиры, тетей Женей, проживающей очень давно в Париже, замужем за французом. Муж тети Глаши28 очень вскоре по приезде в Париж скоропостижно скончался, не успев нигде устроиться. Они обе начали свою борьбу за существование. «Зеленый попугай» нас объединил.

Дети были здоровы; мне удалось найти по соседству старушку, которая приводила их из школы, занималась ими и даже варила нам суп на вечер. Мадам Рене была для меня ценной находкой и большой помощью. Она была убежденной коммунисткой, мы часто с ней горячо спорили, но постепенно я убедилась, что более честного и доброго человека трудно найти…

Зачастую не зря врываются в душу протесты и революционные наклонности. Бедная женщина очень пострадала в жизни. Проработав почти тридцать лет в одном учреждении, она была уволена без всякой серьезной причины. Потеряла мужа на войне, сын умер от туберкулеза, и никакой социальной помощи она не имела.

Неожиданно очутилась я среди привилегированных, меня перевели наверх. Там я познакомилась с бывшей артисткой Малого театра Кировой [58] , женой поэта князя Косаткина-Ростовцева [59] . Многое вспомнили мы с ней, чудные спектакли в Малом, Бродячку, острова, всю нашу петроградскую жизнь, пролетевшую как метеор, канувшую в вечность, но оставившую глубокий след в наших душах, полных смятения от всего пережитого.

Все соотечественники бедствовали, как и мы, перебивались этой работой со дня на день. Все же она давала возможность не умирать с голоду. Трудно было всем, жили по отелям, которые были слишком дороги, найти же квартиру в Париже было невозможно.

Остался в памяти один случай с молоденькой, восемнадцати-летней девушкой, фамилию не помню, звали ее Сашей. Была она круглая сирота. Вся ее семья была из Сибири и погибла от рук большевиков. Сашу все заметили в мастерской, так как она прелестно пела, даже в одиночку. Она нам рассказала, что выехала за границу с каким-то полком, в котором служил ее брат, но он был убит перед самой эвакуацией, его же товарищи захватили ее с собой… Ее чистый, звонкий голос наполнял серебряными звуками нашу убогую, голую мастерскую. Наша начальница ничего не имела против, когда она пела, наоборот, радовалась, когда Сашу просили петь… Однажды, разговорившись и узнав горестную судьбу этой здоровой, красивой девушки, выяснили, что она прекрасно знает японский язык, так как воспитывалась няньками-японками. Мы все на нее набросились с советами идти в японское посольство и просить там работы, тем более что ее знания французского языка были превосходны. Сначала она смеялась, говорила, что она там никому не нужна, но через несколько дней после нашего разговора явилась вдруг как ураган и заявила, что она пришла с нами проститься, получить расчет, так как отправляется служить у японцев. Там ее приняли с распростертыми объятиями, так как девица, знающая прекрасно японский, французский да еще вдобавок русский, была большой редкостью. Там ей обещали достать разрешение на постоянную работу, назначили хорошее жалованье, на которое она никак не рассчитывала. Саша исчезла, и нам долго не хватало ее чудных, задушевных песен.

Меня тоже часто мучило сознание, что я, прилично зная французский язык, сижу и рисую каких-то кукол за часовую рабочую плату. Попалось мне в газете объявление: спрашивали особу со средним образованием для работы в страховом обществе на Елисейских Полях. Я составила и послала прошение, не надеясь на успех. К моему большому изумлению, я очень скоро получила ответ, вызывающий меня в контору. Директор оказался очень приветливый, маленький, худенький человечек, типичный «французик из Бордо», как выражались у нас в России. Он очень ласково меня принял и первым долгом спросил, где я получила среднее образование. Совершенно спокойно и уверенно я объявила, что кончила институт в Петербурге. Вот тут-то и началось! Он подскочил на стуле, вытаращил глаза и вскрикнул: «Значит, вы русская!» На мой утвердительный ответ он сказал, что я напрасно не написала в прошении о моем происхождении. Что у меня нет никаких шансов на поступление к ним. Он очень сожалеет, но их учреждение не берет иностранцев, так как находится под покровительством государства и все их служащие – официальные чиновники. Получив сначала надежду на приличную службу, затем резкий отказ, совершенно ошеломленная, я заплакала как маленький ребенок. Ему стало жаль меня, он принялся меня успокаивать и утешать. В конце концов он решил, что возьмет меня с условием, что я принесу ему лично все свои документы, что никому в конторе не заикнусь, что я русская. «Иначе вы и меня подведете!» – прибавил он с улыбкой… Я очень обрадовалась; условия были для меня абсолютно необыкновенные, хорошее месячное жалованье, сверхурочные часы, в субботу работа до часу дня, целый месяц каникул, двойной оклад в январе, в те времена это было редкостью…

Был июнь. Весь Париж зеленел, каштаны отцветали, их белые лепестки валялись всюду под деревьями… На другой день я ворвалась, возбужденная, в «Зеленый попугай», объявила всем о своем уходе, что не представляло никакого затруднения, нам платили по часам и никого не задерживали. Жалко было расставаться с некоторыми коллегами, но жизнь тянула вперед.

Атмосфера на моей новой службе оказалась куда менее приятной, чем в веселом «Зеленом попугае». Назначили меня работать с одной особой, которую звали мадам ле Мэтр. Она должна была меня ввести в курс страховки, всему научить и все показать. Она оказалась очень несимпатичной, что сразу же меня обдало холодом и мраком. Мне стало ясно, что она почувствовала во мне иностранку, несмотря на мое осторожное молчание и скрытность. Но все мои жесты, манеры, вид выдавали меня с головой. Мои любимые коллеги, Каур29, муж с женой, жили в отеле рядом с нами, мы вместе ездили на работу и вместе возвращались. Конечно, они все о нас знали, но никогда не выдали, относились дружески.