Чтение онлайн

Владимир Дитерихс был женат на русской. У них было две дочки. Конец его жизни был омрачен одиночеством. Скончался В. Дитерихс 28 декабря 1951 года.

Мадам де Вижи скоро развелась с первым мужем и вышла замуж за банкира польского происхождения, графа де Рола (сокращенная фамилия). Мадам де Рола согласилась быть крестной матерью внука автора, Алексея, старшего сына Ростислава. Она всю жизнь осталась не только верным другом, но и благотворительницей семьи Дон. Кроме красивой квартиры в центре Парижа, она обладала двумя большими усадьбами: одна в деревне в области Пуату (в центре Франции), другая на берегу моря в курорте Гетари недалеко от Биаррица. Систематически мадам Рола приглашала всю семью проводить у нее целый месяц летом то в одной усадьбе, то в другой. Во время немецкой оккупации, пользуясь своими знакомствами, она помогала доставать в провинции необходимое продовольствие, когда становилось очень трудно с питанием. Она дожила до девяноста девяти лет и до конца дней обладала всеми своими способностями.

Воспоминания автора ясно показывают, что Ляля Клевезаль была человеком, который больше, чем кто-либо, имел на нее глубокое влияние (со значимым исключением, что она не смогла отговорить Нину от брака, который не одобряла). Все, кто хорошо ее знал, были свидетелями магнетического влияния, которое Ляля охотно оказывала на диких животных. Про жизнь Ляли последний ее муж, американский писатель Вудланд Келлер (Woodland Kahler), написал два романа: Early to Bed и The Giant Dwarf. Нина Сергеевна дает понять достаточно ясно, что Ляля вышла замуж за первого мужа – морского офицера – только потому, что он был влюблен в другую девушку, и очень быстро от него ушла. Ее второй муж, англичанин Сэрк, увез ее в Англию после революции, и она прожила с ним несколько лет, но ее манера и громогласное поведение, хорошо описанные в книге, не могли сойтись с особенностями английского уклада жизни, поэтому развод здесь был неизбежен. Ее третий муж являлся большим исключением. Это, наверное, единственный мужчина, которого она искренне любила. Он был бедный, больной австриец, и его ум и мягкий характер не могли покрыть такие handicaps (может быть, «недостатки»). Они жили в большой квартире в Париже, и Ляля приютила обезьяну – большого орангутана, чьим главным развлечением было давать пощечины мужу. Когда он запротестовал, Ляля сказала: «Будь осторожен, ты отлично знаешь, кого я выберу, если заставишь меня выбирать между тобой и обезьяной». Она действительно была привязана к нему, но решила все-таки с ним расстаться в конце 30-х годов только после того, как стало очевидно, что его туберкулез неизлечим и у них не хватает средств на жизнь, даже если не полностью соблюдать образ жизни, к которому она привыкла. В то время они были в Париже, куда приехал упоминавшийся Woodland Kahler, сын богатого американского банкира, которому отец приказал «рано ложиться», чтобы развивать свои литературные способности. Встретив Лялю, он сразу в нее влюбился, она познакомила его со многими русскими эмигрантами, он щедро угощал, они постоянно кутили и часто не ложились до самого раннего утра. Время пришло определить свою судьбу. Ляля поставила определенные условия: она готова развестись и выйти замуж за Келлера, если он согласится за свой счет определить бывшего мужа в лучший частный санаторий в Австрии. Так и было сделано.

Несколько лет спустя, в 1945 году, сын автора был назначен в Америку и прожил несколько месяцев в Нью-Йорке в доме Ляли и ее мужа. Он был свидетелем двух незаурядных эпизодов. Ляля и Келлер вели светский образ жизни, как-то они были приглашены в советское консульство и там познакомились с морским атташе. Этот еще молодой человек объяснил быстрое развитие своей карьеры покровительством влиятельного адмирала Григорьева. Это, как оказалось, был первый муж Ляли, оставшийся в России.

Они сразу решили, что поедут в Москву с целью повидаться. Келлер предвкушал удовольствие описания встречи жены с первым мужем, советским адмиралом и бывшим царским офицером, в третьем романе. Келлер взялся за третий роман о жизни Ляли: о ее встрече тридцать лет спустя с первым мужем, царским офицером, превратившимся в советского адмирала. Это путешествие так и не совершилось; они долго хлопотали, но им было окончательно отказано в визе.

Не менее удивительной была следующая сцена: Ляля и Келлер громко вместе рыдали. Они были ошеломлены печальной новостью о смерти в Австрии ее третьего мужа. Он был хороший человек, и Келлер тоже его любил. Их горе было неподдельным.

Вскоре после этого они вернулись в Европу и поселились в Испании. С Лялей, конечно, не могло обойтись без необыкновенного приключения. У нее появилась новая фамилия: она стала marquise de Saint-Innocent (маркиза де Сент-Инносан), причем с соблюдением всех правил. Сент-Инносан – признанный старинный титул Римского Папы. Последняя настоящая маркиза, умирая в бедности, за хорошую сумму усыновила Вудланда Келлера. Это усыновление было признано судом совершенно законным, и при входе большой усадьбы, которую они приобрели в окрестностях Барселоны, стоял у них семейный герб рода Сент-Инносан.

Многие люди строго осуждали Лялю… и было за что. Но справедливость требует признать, что у нее также было немало положительных черт. У нее было четыре мужа, но никогда она никого из них не обманывала; многие мужчины усердно за ней ухаживали, но посторонние любовные приключения не были в ее характере. Она была способна на благородные поступки: автор просила ее выручить их бывшую общую подругу по институту, которая оказалась замешана в сотрудничестве с немцами во время войны, – ей грозил очень строгий приговор. Ляля согласилась ее приютить и не испугалась крупных расходов, чтобы скрыть ее и увезти за границу.

Автору не суждено было встретиться со старой подругой, но ее сыну на каникулах в Испании в 1970 году довелось навестить Лялю в Барселоне. Он провел ночь в соседстве с упорно свистящей змеей, хотя ее не было видно. Ляля уверяла, что это животное безопасно, так как его кормили зайцем каждые два месяца, что было вполне достаточно.

Она неожиданно скончалась у себя дома в феврале 1972 года.

С самого начала эмиграции моряки, у которых кают-компания всегда являлась важным элементом в организации свободного времени, устроили в Париже особенный клуб, в котором они часто встречались по вечерам и в конце недели. Разумеется, Всеволод Павлович Дон был его активным членом и поддерживал дружбу со своими товарищами, бывшими морскими офицерами. Таким образом он более или менее регулярно встречал Машукова, Геринга, Галанина [69] , Горбова [70] , Пелля и других моряков.

В 1930 году клуб превратился в настоящее официальное объединение «Морское собрание», созданное в рамках французского закона 1901 года, который регулирует права, обязанности и методы действия всех частных организаций, в которых добровольно собираются люди, имеющие общие интересы. Кроме встреч, обедов, праздников, балов и т. п., была устроена касса для похорон и взаимной помощи, проводились лекции, исторические доклады и т. д. В 1951 году была издана книга «Колыбель Флота» к 250-летию создания Навигацкой школы и Морского корпуса. После войны количество бывших морских офицеров, еще остававшихся в живых, значительно сократилось, и было решено, чтобы «сомкнуть ряды», допустить в Собрание их сыновей как «наследственных членов» и даже принять некоторых в Совет старшин. Таким образом сыну автора Ростиславу было поручено заниматься юридическими вопросами и, главным образом, вести переговоры с хозяином помещения. Это был четырехэтажный особняк в центре Парижа. Он принадлежал украинскому еврею Качуре, который сдавал помещение за очень скромную цену, но постепенно стал требовать повышения в связи с эволюцией рынка. В конце концов пришлось судиться, и Собранию удалось остаться до того, как новый закон установил значительно более выгодные условия для владельцев. Собранию пришлось покинуть особняк в начале 1980-х годов и пережить трудный период. Ему помогла администрация города Парижа, которая даром предоставила новое помещение, более скромное, но вполне достаточное, чтобы продолжить обычную деятельность.

Ростислав Дон стал председателем Морского собрания в 1995 году, в 2000 году его заменил высокопоставленный чиновник французского министерства финансов, Александр Борисович Жевахов. За последние двадцать лет Собрание организовало 2 поездки в Бизерту в память русской эскадры с целью принять участие в восстановлении могил моряков на местном кладбище. Собрание участвовало и во многих других мероприятиях, в том числе в приеме российских кораблей в Шербуре и Тулоне в честь торжественного посещения этих портов царем Николаем Вторым в связи с Франко-Российским союзом до Первой мировой войны.

Одним из самых верных друзей семьи Дон был бывший охотник флота Henry Pecquet du Bellet de Verton (Генрих дю Белле де Вертон). Его невероятная судьба является примером превратностей жизни эмигранта. Его предки были французскими дворянами, обосновавшимися в бывшей колонии Луизиане. Фактически они стали американскими подданными. Его отец был дипломатом во Франции, потом его перевели в Россию, где он женился на русской. Их сын родился и был воспитан в Петербурге. Семья осталась в России, Генрих поступил в 1920 году на Балтийский флот, был делопроизводителем Гвардейского экипажа, уволен был со службы в 1922 году и уехал во Францию. Работал он в канцелярии Военного Морского союза и был активным членом Морского собрания. Во время оккупации Парижа немцами он был арестован как американец, его посадили в концлагерь в Compi`egne (Компьень). Оттуда он отправлял знакомым посылки, предоставленные американским Красным Крестом. В начале 1944 года ему объявили, что в порядке обмена его отправляют в Америку. Он протестовал («У меня там нет никаких связей, я ни слова не говорю по-английски»). Ничего не поделаешь, его увезли через Португалию. После продолжительного карантина в Эллис-Айленде (Ellis Island) (власти удивлялись, откуда взялся этот субъект) его отпустили в Нью-Йорке без гроша, вдобавок требуя возмещения стоимости путешествия из Франции. Скоро он умудрился устроиться экспедитором в большой компании, стал членом Совета старшин Морского собрания в Нью-Йорке, организатором всех пиров ив 1972 году главным редактором Бюллетеня Собрания. Скончался в 1976-м.

Еще двадцать лет после революции русские беженцы жили «на чемоданах». Были уверены, что советская власть скоро рухнет и они смогут вернуться к себе на Родину. Две причины способствовали окончанию этой иллюзии.

Во-первых, надежда, что произойдет разложение коммунистического правительства – либо само собой, либо как результат восстания народа внутри страны, может быть, с помощью других держав, – постепенно была развеяна. Когда в октябре 1924 года французы официально признали Советский Союз, шесть стран это уже сделали до Франции, включая Соединенное Королевство (Англию), Германию, США. Во-первых, успешные покушения советских агентов средь бела дня в Париже на председателей Общевоинского союза генерала Кутепова (1930) и генерала Миллера (1937), не вызвавшие мировой реакции, являлись ярким доказательством того, насколько укрепилась советская власть. Во-вторых, проходили годы и новость о трагической судьбе его матери и сестры произвели удручающее впечатление на мужа автора. В то же самое время дети росли, родители должны были беспокоиться об их будущем: оставаясь эмигрантами, то есть иностранцами, они были лишены многих возможностей хорошо устроить свою жизнь (не могли получать стипендий, работать в государственных и разных общественных заведениях и т. д.). Для автора и ее мужа подавать прошение на французское гражданство было тяжелым решением. В душе они оставались глубоко русскими. Они все же сделали это, и в 1938 году семья была натурализована. Все же главной причиной получения французского гражданства, как и у многих других русских семей, была потеря всякой надежды вернуться в Россию и нежелание согласиться с коммунистическим строем.