Чтение онлайн

В таком же положении находился Фарфоровый завод. Здесь, как вспоминал его технический руководитель Качалов, наблюдалось даже «систематическое снижение общего уровня технической культуры». Производством заведовали лица, в большинстве «попавшие на свои места по фамильным связям и не соответствовавшие своему назначению». В их среде «авторитет науки и ее роль на производстве… стояли не очень высоко». Заводская лаборатория представляла собой «темное полуподвальное помещение, оборудованное самым жалким образом»{470}. Столь неприглядное положение Качалов объяснял позднее влиятельностью при дворе немецкого сообщества; подтверждение этой влиятельности давал и его собственный опыт. На Фарфоровый завод он попал в 1911 г. в качестве внештатного лаборанта, породнившись с семейством авторитетного горного инженера И.А. Тиме (Thieme) с его связями при дворе. Чистка администрации завода в 1914 г. от лиц с «немецкими» фамилиями способствовала восхождению Качалова до роли технического директора Фарфорового завода{471}.

С 25 августа там начались опыты под руководством профессора Петербургского университета Тищенко, пытавшегося ориентироваться в новом деле по скупым сведениям о технологии, собранным из печатных источников. Первая плавка состоялась 4 сентября, но усилия были тщетными: оказалось, что использованный фарфорообжигательный горн, дававший необходимую высокую температуру, не был пригоден, так как не обеспечивал равномерного ее распределения в расплавленной массе{472}. За конструирование специальной печи взялся профессор Политехнического института В.Е. Грум-Гржимайло. Зима «прошла безрезультатно», но удалось добиться «сильного увеличения ассигнований», была модернизирована лаборатория. С мая 1915 г. для опытных работ на Фарфоровый завод был приглашен профессор Варшавского политехнического института Жуковский. Помимо негодности печей, «обнаружилось несовершенство плавильных горшков», для них нужно было выработать состав глиняной массы; предстояло определить температуру и время плавки, химический состав стеклянной массы, условия ее остывания. За лето 1915 г. были проведены «более систематические и разносторонние опыты», появилась надежда{473}.[113]

Но все же изготовленное во второй половине 1915 г. стекло не имело «оптического качества», было не «вполне отвечающим своему назначению» (позднее выяснилось, что достигнуть этого нельзя, если пользоваться, как это делали на Фарфоровом заводе, горшками слишком малой емкости). Его «нельзя считать пригодным для оптических целей, — писал в августе 1915 г. Жуковский, — так как, во-первых, оно содержит камни, во-вторых, пузыри, в-третьих, свили[114], в-четвертых, оно обладает желтовато-зеленым цветом». В этом деле «нам неизвестны основные задания, — признавал Жуковский, — они могут быть выработаны только при широком участии научных сил»' — физиков, химиков, техников; при заводе должна быть лаборатория с «научным отделением, производящим систематические опыты». Не добьется успеха «завод, не произведший почти никаких собственных исследований», ограничивающийся «простым копированием приемов иностранной техники». Жуковский доложил ГАУ о том, что дальнейшие опыты следует поставить «на иных основаниях и в более широком масштабе». ГАУ отозвалось ассигнованием 40 тысяч рублей на продолжение изысканий и обещанием «привлечь к этому делу опытных специалистов»{474}.

В октябре 1915 г. Качалов составил коллегию консультантов (комиссию), в которую вошли заведующий производством И.В. Гребенщиков, академик Н.С. Курнаков, профессора-химики Н.А. Пушин, В.Е. Тищенко и профессор-физик Д.С. Рождественский. Наконец показалось, что «достигнут небольшой, но существенный успех». 10 ноября Рождественский доложил коллегам о результатах исследования призмы, изготовленной заводом: она как будто «вполне» удовлетворила требованиям ГАУ. Призма была «не лучше среднего стекла, изготовлявшегося до того времени», но Рождественский все же считал возможным в условиях военного времени удовлетвориться и этим. Собранный с использованием этой призмы опытный экземпляр бинокля «несмотря на наличие большого числа свилей… был вполне годен для эксплуатации»{475}. Такая непритязательность была обычным явлением: «Вследствие недостатка стекла во всех странах на стекло перестали быть разборчивыми: брали в инструменты стекло и со свилями, лишь бы были инструменты, хотя бы второкачественные», — писал Рождественский. И добавлял, что, по-видимому, то же наблюдалось даже у немцев: «В их биноклях, попадавших в наши руки, было подчас плохое, второкачественное стекло»{476}.

Дворцовое ведомство постаралось придать полученному результату преувеличенное значение: «Получен сорт стекла такого качества, что изготовленная из него призма была найдена Главным артиллерийским управлением безукоризненной»; «в настоящее время Императорский стеклянный завод становится четвертым в мире заводом по изготовлению оптического стекла». Несмотря на ограниченность успеха, Кабинет объявил, что приступит «немедленно к оборудованию устройств для валового производства» оптического стекла «всех необходимых сортов» и доведет выпуск до 720 пудов в год{477}. Комиссия, в сущности, не блефовала: «Имея самую авторитетную коллегию, которую можно было создать в стране по вопросам стекловарения, и 200 тысяч рублей на эксперименты, Фарфоровый завод чувствовал себя уверенно, — вспоминал Качалов, — и полагал, что производство оптического стекла будет налажено в кратчайшие сроки». Демонстрация же успеха, по выражению Рождественского, «прельщала взор начальства, дававшего деньги на опыты». Однако «шли месяцы. Ученая коллегия участила свои заседания, ее члены проводили многочисленные консультации в цехах и лабораториях, мы с Гребенщиковым сутками высиживали у опытных печей, но все труды продолжали пропадать даром, и ничто не свидетельствовало о приближении успеха»; «работа кипела… день и ночь… непрерывно поступали образцы полученных разными способами стекол. Они подвергались всесторонним испытаниям… и в Физическом институте университета, и в ГАУ, однако неизменно качество их оказывалось никуда не годным»{478}. На опыты, проведенные под руководством Жуковского, Качалова и Гребенщикова, Кабинет потратил 120 тысяч рублей. В ноябре 1915 г. «должно быть окончено сооружение печей для изготовления стекла по новейшему способу», отчитывался Кабинет, и тогда завод «обеспечит потребность в оптическом стекле военного и морского ведомств». Но на практике для подготовки перехода к валовому производству все же понадобилось дооборудование завода еще на 113 тысяч рублей (пришлось строить новые печи для более вместительных горшков, от чего зависело качество стекла); санкция хозяина завода, Николая II, была получена 27 ноября 1915 г.{479}

На протяжении 1915 г. попытки овладеть секретами технологии «не привели ни к каким результатам»{480}. Она оставалась монополией лишь трех фирм в Англии, Франции и Германии. ГАУ пользовалось тающими запасами стекла в Риге на секвестрованных заводах Цейса и Герца. По сведениям к 1 января 1916 г., имевшимся в ГАУ, английская фирма «Чане» (или «Ченс», Chance Brothers, Birmingham), лишь на 10% удовлетворяла потребности самой Англии в оптическом стекле, а остальные 90% Англия закупала во Франции. От поставок в Россию фирма «совершенно отказалась» и работала «исключительно для выполнения заказов своего правительства». Поскольку от англичан ничего ожидать не приходилось, французский завод «Парра-Мантуа» [«Verrierie scientifique sp'eciale pour l'astronomie, l'optique & la photographic Parra-Mantois & Cie»] во время войны «оказался единственным в мире поставщиком сырого оптического стекла в союзных и нейтральных государствах». Как доносил 10 декабря 1915 г. из Парижа военный агент А.А. Игнатьев, «мы, как и все союзники, находились в его [Парра] руках и принуждены были примиряться с его упорным нежеланием развить свою производительность до желательных размеров. Французское правительство само видело один исход — реквизицию, но не решалось на это, опасаясь, что обозленный Парра испортит завод и сожжет секретные рецепты»{481}.

Время уходило; «наконец всем стало ясно, что разрешить поставленную задачу в те короткие сроки, которые диктовала война, невозможно, и единственным выходом оставалась попытка получить секреты производства оптического стекла от союзников». В Петрограде стеклозаводчики на своем заседании 5 сентября 1915 г. признали, что «организация производства оптического стекла в России возможна только в настоящее время, если же время будет упущено, то по окончании войны дело может заглохнуть»{482}.

Переговоры с фирмой семейства Парра-Мантуа об уступке технологии оказались бесплодными. Многочасовую беседу провела с упрямым Нума Парра целая делегация из России — профессора Гарднер, Пущин, артиллерийский полковник В.А. Свидерский; они пытались «убедить Парра выдать секреты производства, предлагая какие угодно денежные вознаграждения», но ничего не вышло. «Следуя по иерархической лестнице, — писал Игнатьев, — я довел это дело до самого президента Республики». Р. Пуанкаре, «учитывая критическое положение под Верденом» и рассчитывая на помощь с Восточного фронта, «счел нужным оказать… содействие». Командированный им адъютант попытался повлиять на заводчика, но тот «пришел в ярость и, в ответ на призыв к патриотическим чувствам, заявил, что покончил с патриотизмом, что сын его, единственный его помощник в варке стекла, убит под Верденом и если его, старика, будут продолжать волновать такими разговорами, то он вообще будет не в состоянии варить оптическое стекло. “Так и передайте президенту”, — отрезал он на прощанье и попросил гостей о выходе». По просьбе Игнатьева французское военное ведомство заказало пробную партию стекла небольшим заводам «Грайо» и «Энне», или «Хенне» (Graillot и Неппё) в пригороде Парижа. Он рассчитывал, что артиллерийский приемщик в дальнейшем «сможет, пожалуй, извлечь часть необходимых сведений от этих двух заводчиков, хотя и менее совершенных, но более сговорчивых, чем Парра»{483}.

В конце концов пришлось обратиться к англичанам; на фирму «Чане» было произведено «сильное давление» со стороны английского правительства. Выяснилось, что на переоборудование Фарфорового завода «потребуется крупная затрата, хотя и раскладываемая на несколько ближайших лет, но в общем достигающая суммы свыше 500 тысяч рублей». Согласие английской фирмы оказать техническое содействие обошлось заводу еще в 600 тысяч рублей золотом{484}. Качалову и инженерам Гребенщикову и Б.Ф. Тарнке было разрешено «в деталях» ознакомиться с постановкой производства в Бирмингеме. Вместе с ними в мае и летом 1916 г. на английском заводе побывали трое рабочих Фарфорового завода — стекловар, горшечник и мастер разрезки стекла. Качалову передали «все чертежи печей и установок вплоть до мельчайших деталей, описание всего производства», и он приступил к проектированию цеха «по типу завода братьев Чане». Этим «производство оптического стекла было гарантировано в России», — писал Рождественский{485}.

Прежде чем снова запросить согласие Николая II на отпуск денег, управляющий Кабинетом Волков 15 декабря 1915 г. поинтересовался у Поливанова относительно гарантии дальнейших заказов. «Ввиду важного государственного значения означенного дела, — писал он, — Кабинет Е.В., конечно, не остановился [бы] перед означенной затратой, но, не будучи уверен в том, что Императорские заводы и после окончания войны будут получать заказы от военного и морского ведомств, затрудняется испросить Высочайшее соизволение на расходование столь крупной суммы». Кабинет, представлявший основной источник личных доходов императора, ставил условием письменное обязательство, «будет ли военное ведомство и после окончания войны в течение хотя бы 10 лет давать заказы на оптическое стекло Императорским заводам в количестве до 720 пудов в год. При этом цена за стекло должна определяться по себестоимости с наложением до окончания войны прибыли в 5%, а после войны — 10%.[115] Себестоимость… не превысит 300 руб. за пуд».

В случае согласия военного ведомства, сообщал Волков, «Императорские заводы немедленно приступят к оборудованию устройств, необходимых для валового производства, и я убежден, что в конце апреля 1916 г. уже явится возможность поставлять стекло в потребном количестве»{486}.[116] Между тем стекло приходилось варить в глиняных горшках, а изготовление их требовало длительного высушивания (малые горшки — не менее двух месяцев, 100-литровый горшок — около года) по очень строгому режиму{487}. «Необходимо дать гарантии», — распорядился Поливанов.

В то же время Фарфоровый завод отклонил предложение поставлять стекло для аппаратов оптического телеграфирования. По разъяснению Кабинета от 14 января 1916 г., такое стекло «по исследовании оказалось обыкновенным зеркальным, которое императорским стеклянным заводом не изготовляется. Вследствие этого заказ… дан быть не может». Учитывалось, очевидно, что оборудование завода специальными бельгийскими печами-машинами потребовало бы больших средств, как и приобретение патента{488}.[117]