Чтение онлайн

Что должен был испытывать военачальник по концу сражения, где у него были шансы на победу, или явное преобладание над неприятелем, когда в итоге обнаруживается что ему едва ли не надо применяться к своей неудаче; когда оказывается, что ни одно из его действий не дало того, что должно было, обязано дать, не вследствии героизма войск – простого исчисления сил, подтверждаемого тогдашней военной теорией и современной, через полтора века, ее оценкой; когда Багратион дал себя разбить, вместо того чтобы способствовать раздроблению костей неприятеля о силу русской позиции, ввязавшись в бой на пунктах, а не вокруг пунктов; когда Тучков-мямля и Бенигсен-хам разломали остроумный замысел поддержки левого фланга, суливший истребление целого корпуса; когда Платов и Уваров не смогли развернуться в открытом пространстве за левым флангом французов, а ведь всей-то работы было порезвиться среди разбегающихся обозников…? А в итоге от 2-й армии остались только клочья, которые разумно либо отправить в тыл на доукомплектование как «кадр» новых войск, либо расформировать, распределив уцелевших и легкораненых по частям 1-й… А он – доволен! Чем? Что не разбит?

– С такой армией!?

– На такой позиции!?

Давайте огласим, наконец, эту тайну Бородино; ни качество армии, ни сила позиции, ни его дарование как полководца, только что грозно блеснувшее на Дунае и что через несколько дней сверкнет еще ослепительней под Бронницей, не укладываются в этом не странно-ничейном – странно– всеобщем, всем сестрам по серьгам, результате, последний явно ниже своих исходных посылок для русской стороны, а цена его – непропорционально велика…

Еще за несколько дней до сражения Кутузов знает, не может не знать, по урокам Ваграма и Смоленска, что у него запас прочности не менее чем на два дня боя, скорее даже больше, он сам сокращает этот срок, подводит неприятеля сразу к «средней» части в отношении возможностей позиции, отменив полнозвучную «Шевардинскую прелюдию». – и доволен, что к вечеру остался с проблемой «Разобьют – Не разобьют?»

Утром разброс его шансов был между «ничья» и «победа», вечером между «ничья» и «поражение», утром совокупность условий задавала перспективу сражения и на следующий день, вечером ее уже не было – асимметрия потерь ярко выражение упавших на 2-ю армию, поколебала русскую сторону больше нежели их простое числовое выражение – потери Наполеона легли относительно равномерно по корпусам и асимметрично по родам войск, в отношении к личному составу до боя в порядке перечисления кавалерия– инфантерия-артиллерия, поэтому как целое его организация сохранилась лучше.

Неизбежность отхода очевидна, и уже ему-то тем более… а между тем он находился в состоянии приподнятой облегченности, такое впечатление, что Багратион не подвел его под монастырь, а привел на венчание, и неудача 2-й армии развязала руки какому-то иному решению, спал какой-то гнет с души… Уже два столетия сбивает с толку очевидцев, а за ними исследователей это искреннее, непритворное удовлетворение Кутузовым итогами боя 26 августа (7 сентября) – впечатление такое, что этот день принес ему определенно больший успех, нежели полагаемый, он даже вспыхивает и одёргивает Вольцогена, начавшего ему что-то говорить о неудаче, и это при том, что в полдень уже отправлял Дохтурова во 2-ю армию с приказом, смысл которого, продержись пока не сказку отход, запальчиво объявляет об утреннем наступлении, может быть в успокоении других лиц, его видением смысла произошедшего не одаренных. Распирающая его РАДОСТЬ настолько очевидна, что присутствующие, а среди них и такие глубоководные гидры, как Ермолов, начинают верить уже и поясняющим ее СЛОВАМ. Они оба искренни, Вольцоген по обстоятельствам случившегося, Кутузов по тому ЧТО ЗА НИМИ.

А ведь какие-то основания к продолжению сражения существуют и вечером 26 (7), и получивши соответственное распоряжение М. Б. Барклай-де-Толли не удивляется, хотя почел бы разумнее отступить и принимается выполнять его старательно и умело, а это значит, что продолжение боя, не по наитию, «духу» – по основательной европейской учености возможно, в «расчисленном полководце» отсутствовал начисто внешний конформизм к настроениям окружающих лиц, т. е. ресурсы, не только волевые и духовные, но и материальные, позиционные имелись.
–

Вот человек, который выиграл вместе с Кутузовым, но ясно, прозрачно, без недоумений и вопросов, свою битву, на своем месте, в своем ранге, окончательно разрешив неприятно-крикливое соперничество с Багратионом, развернутое и разжигаемое последним; дельными предложениями, разумными распоряжениями, явленной твердой волей повернул к себе настроение своей любви-армии, стал близок и дорог ей в этот день – не потерялся, а открылся как военачальник на поле боя, и к концу его занял второе место после Кутузова. Рок сам взвесил и определил итоги соперничества между ним и Багратионом, под Смоленском еще затенявшим «умозрителя-академика» – представленные к Ордену Святого Георгия Победоносца, они получили его в разных классах, Михаил Богданович, как уже имевший 4-й и 3-й класс, получил очередной «армейский», 2-й, а Петр Иванович, имевший «в опережение» 2-й класс за Аустерлиц, получил отсутствующий у него «корпусной» 3-й, среди прочих 14 военачальников; он остался по прежнему старшим по производству, но ореол «преемника Суворова» несколько развеялся, он перешел в разряд «учеников».

Есть какая-то заданная закономерность в действиях противостоящих полководцев – они старательно противились тому, что пытались добиться от них окружающие, а за ними и последующие исследователи и биографы, почти «советчики» как-то уж очень непонятливым Наполеону Бонапарту и Михаилу Кутузову.

С вечера 25 авг. (6 сент.) Наполеон делает все чтобы не пустить в дело Гвардию и никак, ни на поле Бородино, ни после не объясняя вразумительно почему, под любым предлогом уклоняется от этого.

С самого начала сражения Кутузов предупреждает свой генералитет об его оборонительном характере, оговаривая в диспозиции наличие путей отхода.

Оба как бы сговорившись, требуют от своих подчиненных строжайше беречь резервы – в битве, решающей судьбы столь многого? Стоило ли одному идти вглубь к вражеской столице, а другому до нее отступать – чтобы демонстрировать бережение резервов, означающее для одного потерю кампании, для другого сдачу столицы?

Вот факт, мелкий, но вследствие своей бытовизны какой-то особо выразительный – вступая в сражение полководцы не отдали совершенно распоряжения на приготовление пищи к концу дня – и это Кутузов, в бытности на Балканах посылавший кашеваров вперед войск за авангардом, чтобы на бивуаках солдат ждал обед, и Наполеон, смотревший на солдат как на машину, заправляемую жирами, крупами, мясом, водкой, без которых она не пойдет. Да собирались ли они давать бой на следующий день вообще?

Генерал Пелле, восхищаясь французским военным гением в то же время отдает должное и русскому Главнокомандующему «Император мог бы погибнуть, если бы сделал хотя бы одну ошибку в присутствии таких неприятелей» – всецело с ним согласен! – в то же время хочу добавить, что Кутузов при Бородино явил странную картину – он обозначил множество угроз Наполеону, но ни одной из них не претворил, он все их видел, но как бы не удосуживался наклониться к открывшимся возможностям. Позволю себе дерзость – любая из них была бы применена тем же Барклаем шире, методичней, ярче для сражения в целом и его итога… Он и переброску войск Справа-Налево провел бы раньше, как то предлагал накануне боя 26(7) и проделал с корпусом Багговута 26-го, и рывок через Колочу осуществил бы напористей, с большим размахом, если не всем отделом Милорадовича, то уж точно с присоединением к Уварову и Платову более весомых сил, может быть корпуса Крейца (драгуны), а по и дивизии Депрерадовича (кирасиры) – тогда конец Богарнэ и резкая приостановка действий перед фронтом 2-й армии, изменение всего вида сражения к пользе русских… если бы он такую возможность увидел, как ее видел Наполеон – Кутузов видел, и проходил мимо, так, слегка покрутив казачьей нагайкой… Ну прямо Обломов, перенесенный с Гороховой улицы на Бородинский простор!

В этом было нечто завораживающее, к чему-то влекущее и что-то заслоняющее, непонятное и потому слепо-страшное.

Присутствие какой-то подспудной опасности постоянно ощущалось Наполеоном, в сущности он все время чувствовал подвох, пытался понять, ждал его реализации через час, день, неделю и держал в преддверии этого часа последнюю толику «больших батальонов» – его объяснения своих действий в совокупности только заявления о предчувствии через названия: новой битвы, новых противников… – ведь он о них ничего не может сказать, потому что ничего не знает!.. Только обозначение через удобопонятные наименования этого ощущения угрозы, предчувствия нахождения в рамках чужого замысла.