Чтение онлайн

Анатолий Деревенец о войнах, лагерях и взятии Берлина

В 1939 году я поступил в Московский энергетический институт, но вместо студбилета получил повестку в армию. Это сейчас можно пойти качать права, а тогда - студент, не студент - топай. Я и потопал - со сборного пункта нас повезли прямо в город Горький. А казарма для маменькиного сынка - совсем не сахар. Температура - 15 градусов, одежды - одна гимнастерка и шаровары, печь разрешают топить только перед сном. За время нашего учения мы успели съездить на стрельбы и отстрелить по три патрона. После окончания работы по мишеням надо было гильзы сдавать - а вдруг ты присвоил себе патрон, социалистическое имущество? Не вернешь гильзы - под суд. Если бы я тогда знал, что меня ждет дальше, казарма мне показалось бы раем, а необходимость сдавать отчетные гильзы - смехом.

Однажды, ближе к зиме 1939 года, мы услышали на политзанятиях, что Финляндия, с которой советское правительство вело переговоры о перенесении границы дальше от Ленинграда, обстреляла наших пограничников и тем самым навязала нам войну. На лицах некоторых моих однополчан я заметил скептическую улыбку - мол, маленькая Финляндия, имея населения меньше, чем в Московской области, устроила самоубийственную провокацию. Пресса предлагала объяснение - мол, финны не сами решили нас позадирать, это происки международных империалистов. Но в солдатской среде никто ничего такого не обсуждал - тогда вообще обсуждать действия властей было как-то, знаете, не принято. На финскую войну никто из нас не шел убивать - мы шли «выручать финский пролетариат» и «протянуть руку помощи финскому народу».

Как раз когда мы встали под погрузку к отправке на фронт, ударили дикие морозы. На нас было страшно смотреть - мы надевали по две пары белья, на него гимнастерку, на ногах штаны и тонкие ботиночки. А вагоны - товарные, с деревянными настилами и печкой посредине. Пока мы дошли до погрузки, у нас стали обмораживаться ноги. Мы когда портянки разворачивали, они хрустели, как бумага! Пришел генерал Бацаров, увидел это дело, распорядился выдать валенки - тут уж другое дело, как-то отогрелись все. Привезли нас в Москву, я быстро родителям позвонил, приехал отец, мы попрощались - и нас отправили в Ленинград.

Ленинград выглядел мрачно. Он был затемнен. Мы выступили пешим ходом прямо с вокзала - а мороз жуткий, за сорок градусов. И тут нам стало тяжело - нас же никто не тренировал на марш-броски, а тут нам приходилось идти в полном снаряжении, винтовка восемь килограмм, патроны… У нас были привалы в буквальном смысле слова - валились прямо на тротуар. Мы были уверены, что этот наш поход - последний. Пока идешь - потеешь. Чуть прилег на троттуар отдохнуть - чувствуешь, как заледеневаешь. Но никакой паники в городе не было - нас провожали такими сердобольными взглядами. Одна женщина запричитала, помню, нам вслед: солдатики-касатики, не ходите вы туда…

Знаете, очень тогда все было странно. Настроены на самом деле все были геройски - мальчишки, одно слово. Но кроме настроения, ничто не указывало на то, что нас впереди ждет что-то хорошее. Я получил письмо от товарища, который уже был на фронте, и он писал, что там творится форменный ужас и что он устроился в хозвзвод и только потому выжил. Не знаю, как цензура это пропустила, видимо, не до того им было.

Пешком, значит, пошли на фронт. Пришли на позиции ночью. Холод был смертельный. Подготовка у нас, как вы понимаете, была нулевая. На следующий день наша разведрота пошла в разведку - чуть не строем. Финны подпустили их поближе, а потом накрыли одним выстрелом из миномета. Тут у нас геройства и боевого духа поубавилось…

На следующий день приходит нам приказ - в атаку. Мы только встали - начался обстрел. Мы спрятались за какие-то холмики. Присмотрелись - а это тела наших солдат, занесенные снегом. Они атаковали вчера. Мы пришли им на смену. Вообще финны воевали так: они строили хорошо укрепленные позиции только на возвышениях, простреливая все сверху. Если вдруг понимали, что мы сейчас возьмем их позиции - отходили назад, но никогда не принимали боя на равнине. Вот тебе и маленькая Финляндия - они так берегли людей. Для нас это была война странная, как сказали бы сейчас, виртуальная. Мы почти не видели финнов перед собой. При этом мы атаковали сплошным строем, так что они-то нас видели прекрасно и могли косить нас, как траву. Я не знаю, кто это придумал - но иначе как заваливание противника мертвыми телами это не назовешь. Удивительная тактика. Прибавьте к этому, что ни винтовочный наш огонь, ни артиллерийский никогда не корректировались - то есть наши могли из пушек бомбить пустое место. А вы знаете, что на Финской наши стратеги, еще мыслившие в категориях Гражданской войны, использовали конницу из Татарстана? Можете себе представить, что финны делали с такими удобными мишенями?

Финны особенно охотились за офицерами. Собственно, из нашего батальона выжил один, его фамилия Высоцкий. И выжил он только потому, что переоделся в солдатскую шинель и взял солдатскую винтовку вместо пистолета. Из полка осталось 800 человек, из нашего батальона - 19. И тем не менее мы продолжали наступать. В атаку нас поднимал политрук Длужневский - с ним вышла невероятная история. Снайпер прострелил ему голову, и у него выбило глаз. Выбило - но не повредило, и глаз повис на ниточке. Так врачи в госпитале вправили его обратно! Длужневский потом рассказывал, что в тот момент видел одновременно и перед собой, и под собой, в двух плоскостях!

Вот так и воевали. Потери были огромные. Смекалки командирской - ноль. Мы потеряли на той войне 390 тысяч человек, а финны - двадцать пять тысяч. Потому что основной их ударной силой были снайперы. Я никогда не забуду, как полз в снегу вперед и встретил ползущего противоходом красноармейца со сквозной пулевой раной в голове, который спросил меня, правильно ли он ползет в наш тыл. Снайперов было сложно выследить - на моей памяти это сделал один комроты. И как! Он взял тело мертвого красноармейца, усадил его под дерево, а финский снайпер принял его за живого и стал стрелять. Комроты после нескольких выстрелов вычислил стрелка и накрыл его. На войне все люди разные - на моих глазах финн ранил офицера, и четверо рядовых положили его на плащ-палатку и понесли. Бесшабашные, они прекрасно понимали, что они мишени. Но снайпер не выстрелил.

Финны так могли сопротивляться годами, если бы не пошли на перемирие. Нам, кстати, про мир никто ничего не сказал - только я, связист, случайно услышал это слово, позвонил на другой пост телефонисту соседнего полка, и тот мне подтвердил - да, завтра, 12 марта, в полдень боевые действия прекращаются. И вот приходит этот день, с утра, как обычно, небольшая перестрелка. Все ждут полудня. И вдруг, за полчаса до установленного срока, с нашей стороны начинается страшная артиллерийская пальба, как будто небеса разверзлись. В ответ мы тоже получаем град снарядов. Вы представляете? Сотни людей были убиты, тысячи ранены за полчаса до мира! Что это был за взрыв сволочизма, кому понадобилось устраивать этот ад?

После Финской нас не демобилизовали. Я бы даже сказал, наоборот. Наркомом обороны стал Тимошенко, и при нем нас каждую неделю гоняли на марш-броски в полном снаряжении. Есть разные версии, почему происходило именно так. Но у меня тогда не было ощущения, что хотя бы кто-то в Кремле готовился к войне. Просто нас муштровали, и все. И в какой-то момент - видимо, просто из-за того, что Гитлер уже был в Польше, - нас перебросили в белорусский Полоцк, а потом отправили к границе на ее усиление. Хотите - не верьте, но к границе мы вышли 21 июня 1941 года. И то, что я вам скажу дальше, вас сильно удивит.

В ночь на 22 июня мы увидели немецкую колонну. На советской территории. Я помню ошарашенные лица своих однополчан, которые спрашивали командиров, стрелять ли им. В ответ командиры заявляли, что тот, кто выстрелит, потом может быть расстрелян сам. Представляете? Мы в лесу у дороги, а по большаку идут немцы. И мы их пропускаем. За несколько дней до начала войны ТАСС передал заявление руководства, в котором еще раз утверждалось, что отношения у СССР и Германии, что называется, в духе взаимопонимания и партнерства, и никакие провокации не нарушат этой дружбы. Во всех полках, везде солдаты спрашивали, стрелять ли им. И всю ночь никто не стрелял по фрицам. Нам говорили - не поддавайтесь на провокации, сохраняйте выдержку, это не то, что вы думаете. Более того, за несколько часов до атаки немцев через Буг переправился немецкий унтер-офицер с фамилией Лескофф, который передал нашим, что через несколько часов будет нападение. Его допросили, передали его сведения в штаб дивизии, откуда пришел окрик - вы что там, все под трибунал захотели? Не морочьте голову! Читайте газеты!