Чтение онлайн

Нетрудно заметить, что в этой какофонии словно бы появляются смыслы, отсутствовавшие в начальных текстах любого из трёх абзацев. Но это иллюзия. Никаких новых смыслов в смешении текстов нет. Образы новых мыслей подсовывает нам услужливый ум. Палимпсест — всего лишь хаотическое нагромождение записей. Кстати или некстати, но смешение слов такого рода — один из первых и самых простых приёмов шифрования. Расчёт как раз на то, что читающий будет искать смысл в случайно сформированном тексте, тогда как для разгадки нужно знать алгоритм.

Такова человеческая память и таков человек. Человек выпекает себя слоями, как торт «Наполеон». Не в том смысле, что торт сам выпекает себя. Хотя, в принципе, почему бы и не в том?

Недавно мы с женой были в гостях. Это было хорошее место под Малагой, и хозяева были испанцы. Они испекли торт «Наполеон», потому что к ним стали приходить русские, а как им стало известно, русские очень любят торт «Наполеон». Но мы не проявили никакого интереса к торту «Наполеон». Торт «Наполеон» надоел нам в России. Вместо торта мы интересовались фруктами, которые росли в саду у хозяев. Мы ходили по саду и рассматривали фрукты и даже пробовали некоторые на вкус, хотя мы не знали названий — видимо, руководствовались презумпцией разумности хозяев, которые не станут высаживать в своей усадьбе деревья с ядовитыми плодами.

Есть ли какой-то смысл в истории с тортом и фруктами? Может быть, есть, может быть, нет. Мой архивариус подсунул мне воспоминание о торте «Наполеон» по принципу «смотри, здесь у меня такая же зелёная бутылочка», то есть использовав поиск по ключевым словам.

Итак, человек испекает себя слоями, слой за слоем, слой за слоем. И так без конца. Или, вернее, до конца. Потому что конец есть. Не понимаю, что имеют в виду все эти люди, когда говорят, что «жить нужно настоящим моментом». Или что «реально только настоящее». В действительности всё наоборот. Настоящее не обладает ровно никакой реальностью. Реально прошлое, поскольку оно существует в виде испечённых слоёв торта, реально будущее, точнее, будущее потенциально, а никакого настоящего нет. Однажды наступает момент, когда выпекание торта прекращается. Торт взрывается, из торта вылезает вся обмазанная сладким кремом, облитая сиропом, украшенная клубничками, а во всём остальном нагая и прекрасная девушка. Допустим, она блондинка и у неё ярко-голубые контактные линзы. У неё высокая грудь, узкая талия и широкие бёдра. Гирлянда из мармелада и марципанов от её мраморных плеч доходит до низа подрагивающего в возбуждении живота. А в руках она держит, допустим, косу. Вот этот момент и является единственным настоящим, но после него не наступает никакого будущего, а прошлое теряет свой смысл. Свиток сгорает.

Не только эмпирический человек, но и эмпирическая культура и всяческая человеческая цивилизация являются палимпсестом. Археологи видят историю наглядно, как культурный слой, состоящий из пластов различных эпох. Однако было бы упрощением думать, что времена следуют друг за другом в строгом порядке. Что какой-нибудь проконсул какого-нибудь Рима собирал граждан и говорил: ну, сегодня закончили мы формирование пласта второго века до Рождества Христова, поэтому давайте прикроем артефакты ровным слоем песка, чтобы археологи будущего не перепутали, а с завтрашнего дня начнём с Божьей помощью делать пласт первого века. Нет, пласты проникают друг в друга и смешиваются.

Например, горожанин роет глубокий колодец и попадает на много столетий ниже. А его дочка роняет в колодец браслет. И археолог будущего находит браслет в слое почвы, относящемся к той эпохе, когда люди ещё не знали металлов, а охотились на пещерных медведей с камнями и рогатинами. Этот образ браслета в колодце наверняка имеет какой-то символический смысл в контексте исследуемой метафоры сознания, памяти и культуры, однако я не могу понять какой.

В городе Кордова есть католический собор, который называют «Мескета», то есть «мечеть». Потому что во времена мавров собор был мечетью, самой большой в Европе. Когда испанцы отвоевали Кордову, мечеть освятили и назначили католическим храмом, впоследствии немного перестроив для удобства христианских богослужений. До мавров на месте Мескеты была христианская базилика. Мавры несколько раз перестраивали и достраивали свою мечеть. Во время одной из реконструкций местный эмир специально следил за тем, чтобы в новых постройках использовали только новые материалы. Видимо, обычно использовали старые материалы. Блоки из разобранного и упразднённого строения, стоявшего тут ранее. И камни христианской базилики пошли на строительство мусульманской мечети. Справедливости ради надо сказать, что прежде базилики на этом месте в Кордове стоял римский языческий храм. И при строительстве христианской базилики наверняка использовались материалы римского храма. Нам неизвестно, что было в этом месте до римского храма. Скорее всего, что-то было, какое-то культовое сооружение древних иберийских племён. История камней Мескеты уводит в бесконечность.

Одним из чудес света древние греки считали Александрийский маяк. А потом он куда-то делся. Был разрушен землетрясением, и обломков никаких не осталось. И только недавно историки догадались, что из кирпичей маяка в пятнадцатом веке построен форт Кайтбей, который иначе не удалось бы соорудить так успешно и быстро. Египетские пирамиды стоят ободранные, потому что белые облицовочные плиты египтяне, впавшие в неверие, растащили на свои бытовые постройки. А на даче у моей тёщи перед баней лежит плоский могильный камень, на котором можно прочитать про рабу Божью Марию, упокоившуюся в (неразборчиво); тёща уверяет, что дача стоит не на кладбище, а просто удобный камень давно притащили и сделали из него опору для порожка, и все так делают.

Метафора камней мне более или менее ясна. Когда-то извлечённый из природы материал получает некую форму и используется для постройки чего бы то ни было, начиная с простейших дольменов. Последующая культура, ставя иные цели и задачи, имея иные руководящие идеи и образы, тем не менее берёт старые каменные блоки. Потому что культурная переделка связана с меньшей затратой энергии, чем новое извлечение материала из природы. Это важно. Работа изначального каменотёса — самая трудная. Так камень путешествует из культуры в культуру, из эпохи в эпоху, покрываясь новыми знаками, барельефами, технологическими пометками, проходит через храмы, дома собраний, тюрьмы, пока не закончит свой век на огороде дачника. Впрочем, почему закончит? Это дачник закончит свой век, рано или поздно. А камень, может, ещё проживёт не одну жизнь.

Таковы образы, идеи, символы, формирующие человеческую культуру. Они весьма редко изобретаются заново (выламываются из скалы природы). Чаще с них сбивается старый барельеф и вырезается новый, или новый вырезается поверх старого, или старому барельефу дают новое имя и толкование.

Чтобы лучше понять человеческую культуру, нужно иметь в виду ещё две метафоры. Первая метафора — это баня на даче моей тёщи. Когда-то у моей тёщи был деревенский дом в Псковской области. При доме была баня, сложенная из брёвен. Потом тёща поменяла дом в Псковской области на дачу под Ленинградом, а баню задумала увезти с собой. Мужчины под руководством тестя сначала пронумеровали каждое бревно по известной им системе. Потом раскатали баню. Брёвна привезли на дачный участок под Ленинградом. И заново собрали баню, водворив каждое бревно на его прежнее место согласно нумерации.

Так любая культура или цивилизация может быть воссоздана на новом месте, в новых обстоятельствах, в новое время при условии, что сохранён и перевезён материал и наличествует системная инвентаризация элементов культуры. Поэтому мы, без сомнения, можем воссоздать СССР: ни одна из республик никуда не делась, а номера брёвен у каждого написаны на лбу.

Вторая метафора: колодец в Альгамбре. Это не совсем колодец, скорее шурф. И можно видеть, как чёрная земля иберийской эры сменяется мрамором Рима, который перетекает в мавританские изразцы и далее в песчаник эпохи католических королей. А сверху какой-то турист из Америки уронил мятую банку из-под кока-колы. И смысл в том, что всё существует слоями, пирогом, палимпсестом, но и одновременно, сразу. В зрачке туриста, который посмотрел в шурф и увидел его весь, от глубины до поверхности, прежде чем уронить, нарочно или нечаянно, свою блядскую газировку.

Теперь я могу наконец рассказать про свою жену. Её зовут Ева. Однако имя Ева порождает целый ряд иудео-библейских ассоциаций. Что-то там про Адама, про яблоко, про змея и потерянный рай. Я не Адам и ничего такого не имею в виду. Если бы я планировал ряд культурных ассоциаций, я бы назвал свою жену Шакунталой, но среднерусскому читателю имя Шакунтала ничего не сообщит, никаких воспоминаний не вызовет, да и произнесёт читатель имя неправильно. Поэтому мою жену впредь и далее будем звать Машей.

Маша — хорошее русское имя. Оно связано с таким количеством сюжетов, что, можно сказать, совершенно свободно от жёстких ассоциаций. В русской литературе иметь имя Маша — всё равно что не иметь никакого имени. Маша и Дубровский. Не плачь, Маша, я здесь! — поёт БГ. «Капитанскую дочку» Пушкина тоже зовут Машей. «Маша и медведь» — русская сказка, совсем иначе, чем «Белоснежка и семь гномов», интерпретирующая образ девушки-культуры, встречающей природу, олицетворённую хтоническими существами. Белоснежка вступает в противоестественное сожительство с гномами, которое закономерно приводит к её клинической смерти (хтоническая природа — мертвородящая, рождающая смерть); для того чтобы вернуть Белоснежку, Принц, олицетворяющий мужское агрессивное начало культуры, проводит контртеррористическую операцию в логове природы. Наша Маша просто обманывает медведя и на его горбу быстро возвращается к дому, к цивилизации.