Чтение онлайн

…Наше возвращение было печальным — во всяком случае, для меня. До Одессы шёл тот же корабль, но теперь он казался каким-то сырым и словно бы наспех прибранным. Меня ничто не занимало, и даже конфликт с молодцом из нашей группы, старше меня на год (на одной из служебных палуб он разбил мне губу, а я поставил ему синяк под глаз), даже это не развлекло меня, хотя давно копившаяся в наш адрес злоба на том сама собой и разрешилась. Я послонялся опять по коридорам, заглянул в зал с игровыми автоматами и застал там совсем гротескную сцену: одна из прежних трёх барышень, примеченных мной, схватившись за винтовку и отвесив нижнюю губу, палила как попало наугад в качавшуюся фелуку с пиратами. Затем была гроза над Уралом — и потянулись сентябрьские унылые школьные будни, с блёклой зеленью за окном, выставлявшей одну за другой пожелтевшие ветки.

Как-то воскресным зябким утром отец сказал мне:

— Я решил сделать тебе сюрприз. Собирайся, за ним нужно съездить.

Поехали мы, как оказалось, в аэропорт. Недоумевая, я поглядывал на отца, но тот, усмехаясь, ничего не говорил. В порту после летней суматохи было почти пусто, и мы вскоре прошли к багажному отделению, месту для встречающих. Прибыл какой-то московский рейс. Разношёрстная толпа потянулась мимо нас — и вдруг я увидел Светлу в новомодном красном болоньевом плаще! Я чуть не перепрыгнул ограждение, дожидаясь, пока она дойдёт наконец к нам.

— Здравствуйте, герр профессор, — с самой милой из своих улыбок отрапортовала она. — Ваша новая домработница прибыла в указанный срок.

— Понимаешь, — говорил где-то сбоку отец, — я подумал, что за тобой нужен пригляд, а Светле с её специальностью совсем не плохо окончить аспирантуру в нашем университете…

— Светла! — наконец выдохнул я.

— Нет, — сказала она, по своему обыкновению словно лаская губами каждое слово. — Теперь меня, наверное, зовут Елена. Я ведь в России, и значит — русская. Или это оскорбляет твой патриотизм?

Мне страстно хотелось её обнять и расцеловать в обе щёки с ямочками. Но я, конечно, не позволил себе этого, взял купон и отправился получать её багаж.

Уличные художники все как один старые и похожие на троллей из скандинавской мифологии. Летом ещё ничего, а зимой вообще не различишь, мужчина это или женщина, потому что на каждом надето по нескольку кофт и курток, а сверху ватник или бушлат. И штанов на каждом надето помногу, и носков, и по две или три шапки, и капюшон, и большие тёплые боты. Они одеваются тепло, как рыбаки, которые едут на Ладогу ловить рыбу подо льдом. А попробуй посиди весь день на холоде без движения. Они так же ловят прохожих — закидывают удочку, завлекают и приманивают на рекламу: кому портрет нарисуют, а кому — шарж. И бывает по-разному: когда клюёт, а когда не очень.

Дядек, вообще-то, мало: два или три, в основном женщины: все беззубые, с обветренными грубыми лицами и красными рабочими руками. Раньше было примерно поровну, а за последние лет десять большинство мужчин сошло с дистанции, по-простому говоря, поумирало, не только от водки, но в том числе и от возраста: русский мужской пол после шестидесяти лет дружно выходит из вагона. А женщины едут дальше. А куда им деваться? У многих, между прочим, дома уже нетрудоспособные, но пока что ещё — полуживые — мужья на хозяйстве и взрослые дети разной степени запущенности, придурочности и инвалидности. Сильно повезло только Любе Толстопузовой, миниатюрной беззубой шаржистке. Её единственный сын, еле окончивший школу и состоявший на учёте в ПНД, выступил в передаче «Минута славы», где, стоя на голове на башне из десяти унитазов, исполнил неожиданно сильным шаляпинским басом гимн России, сам себе при этом аккомпанируя на аккордеоне. Весь зал вместе с членами жюри был вынужден встать, Хазанов, Боярский, Масляков и Гузеева разом нажали кнопку «ДА» — и Алексей Толстопузов стал победителем конкурса, получив всенародное признание и приз в миллион рублей. Деньги он не проколол и не пропил, а распорядился ими порядочно. Часть отдал матери «на зубы» и новую машину «Лада-приора» — их ржавая «копейка» уже много лет стояла на даче посреди огорода, и в ней прыгали лягушки и хранились закатанные банки с огурцами.

Валентина Баскакова на рабочем месте, то есть на улице, в ватных штанах, заправленных в боты сорок четвертого размера, тоже выглядит как шпалоукладчица пятидесяти шести лет. Она не очень высокая, но крупная, фигуру имеет слоноподобную: с тяжёлыми широкими руками и ногами и огромным, совсем не женственным, а каким-то бесформенным каменным задом. И вот она непостижимым образом располагает его на крошечной игрушечной табуретке и, крепко усаживаясь, сильными уверенными движениями набрасывает портреты праздных заказчиков, изредка бросая на них из-под нависшего лба быстрые цепкие взгляды маленьких глаз. Клиенты охотно садятся к ней, они чувствуют спокойную уверенность и опыт; проколов и срывов у Валентины не бывает, довольные клиенты без сожаления отдают денежки и благодарят. С первого взгляда никогда не скажешь, что эти грубые немолодые девушки, которые за считаные минуты изящными движениями изобразят тебя таким, каким ты всегда хотел бы быть, живописно расположившие в самом центре Невского свой художественный стафф, занимаются тяжёлой подёнщиной и таскают свой скарб на себе, как Мамаша Кураж, через весь город. А в туалет ходят в ближайший «Макдоналдс» или «Чайную ложку» за пару кварталов, а едят то, что из дому принесут, здесь же, на коленке, — иначе разоришься. Но никто не жалуется: профессиональная этика не позволяет. И о личной жизни не принято болтать. Все они сидят здесь тридцать лет, друг у друга на глазах поседели и потеряли зубы, можно сказать.

У Валентины когда-то было несколько молодых и красивых мужей, но давно, ещё задолго до Путина и Ельцина. А последние годы — только любовники, тоже молодые и красивые, но все как один — «чурбаны», то есть лица нерусской национальности. Звали их так: Бабек, Мехман, Гасан, Мисак, Абибула и даже Аблез и Махач. Все не упускали случая над этим поржать, намекая, что «облез» — это, вообще-то, глагол, «махач» — по-гопницки означает «драка», а Мехман — это никакое не имя, а еврейская фамилия: Мехман Исаак Абрамович, начальник общего отдела. С каждым из этих граждан у Баскаковой происходили бурные и страстные отношения по одному и тому же сценарию. Первый акт: романтический ужин при свечах (включая совместное распитие спиртных напитков). Второй акт: переселение гостя нашего города на другой день после вечера с вещами в квартиру Валентины на неопределённый, но как можно более длительный срок. Третий акт: выселение любовника с выбрасыванием его вещей через окно на улицу, сопровождаемое гортанными криками и угрозами последнего и беготнёй по лестнице. Примечательно, что взрослый сын Валентины Федот — добрейшей души человек — всегда в подобных случаях брал сторону гонимого, помогал собирать ему вышвырнутые во двор пожитки и пытался занести их обратно в дом. Федот безоговорочно жалел и любил всё живое — от бездомных жаб, крыс и тараканов до материных любовников-паразитов и своей овощеподобной бабки, которая, когда ещё была в силе, а Федот мал, не уделила ему ни грамма внимания и цинично заявляла дочери, мечущейся с дитём на трёх работах: «Сама родила дебила — вот теперь и крутись, нечего было мужикам жопу подставлять».

Федот вырос и, как в сказке, превратился в ладного и обаятельного, хотя и несколько неряшливого и беспечного, но по-прежнему бесконечно доброго парня, а бабка уже десять лет как валялась в памперсах в отдельной комнате, ничего не соображала, а примерно раз в год вставала, как зомби, чтобы, проявив потустороннюю нелюдскую силу, сокрушить всё вокруг — «учинить дестрой», как говорила Валентина, — и снова рухнуть на пол. При этом бабкино тело было ухожено дочерью и внуком, всегда намыто в душистой ванне и одето во всё чистое и даже нарядное. Однажды Валентина с Федотом как-то нарядили бабушку после ванны в какие-то пышные кружева, надели бархатную шляпу, посадили в кресло, и Валентина написала с неё портрет: получилось как у старых голландцев — «портрет старухи», холст, масло, такой-то год.

В том, что бабка превратилась в недееспособную единицу, был свой бонус, даже не один: она никуда не лезла, физически была не способна мешать личной жизни дочери, а также сплетничать о ней по телефону со второй своей дочерью, сводной сестрой Валентины (старше на 10 лет), проживающей в Мартышкино. Надо сказать, что у них обеих сама профессия Валентины была презираемой и вызывала осуждение: порядочная женщина должна ходить на службу в учреждение и работать бухгалтером или учителем. А если она картинки «малюет», или что она там ещё «калякает», значит бездельница. А на улице сидит и с посторонними мужиками общается — проститутка.

А теперь моральный фашизм рухнул — так же внезапно, без борьбы и сопротивления, как когда-то советский строй. Союзница режима, то есть сестра, с падением его главного оплота, то есть бабки, пыталась было переломить ситуацию в свою сторону и оформить над матерью липовое опекунство с целью захвата квартиры, но манёвр не удался. В доме Валентины установилась долгожданная свобода воли и наряду с этим — атмосфера традиционного обрядового поклонения тирану. В этих условиях уход за телом бабки, усиленное питание и содержание его в образцовом виде, по сути, носило ритуальный характер и было наполнено примерно тем же смыслом, что и уход за телом Ленина в Мавзолее, несмотря на то что созданный им строй рухнул.

В начале осени Валентина познала тихое семейное счастье. Её голос источал не гнев, матюги и проклятия в адрес очередного «хачилы», чьи неблаговидные намерения она только что пресекла, а покой и довольство. Новый её возлюбленный Аблез, выходец из далёкого горного села Мугарты, уже перенёс к ней свои пожитки и, подобно тульскому Левше, сидел и мастерил «инсталляцию» — специальный девайс для африканских тараканов, которых они вместе приобрели в лавке Зоологического музея, — да так высокохудожественно и круто, что её смело можно было отправить на выставку мелкого ручного деревянного зодчества, и не только. В квартире у Баскаковых уже не первый год длился перманентный ремонт, но в лучшей комнате, где не было лесов и разорения, на буфете в окружении раритетов вроде авторских натюрмортов с маками и стеклянных котиков теперь находилось чудо непередаваемой красоты: гиперреалистично выполненная миниатюрная копия ленинградского сортира времён социализма, в целом напоминающая объект концептуалиста Кабакова, только лучше. То, что этот фрагмент квартиры старой коммуналки, было передано точно. Только там может так высоко под потолком висеть ржавый бачок; ещё кое-где сохранились такие, с плоской алюминиевой плетёной цепочкой, заканчивающиеся фаянсовой каплеобразной гирькой. Самый главный объект — унитаз — был самый настоящий, с крышкой и стульчаком, из магазина игрушек, но не какое-нибудь там гламурное фуфло, а со ржавыми потёками и подозрительными коричневыми разводами. При этом стенки заведения до половины высоты были обиты обожжённой паяльником вагонкой и покрыты лаком (вагонку имитировали большие разжигательные каминные спички), а сверху, до потолка, стены были выкрашены столь привычной всякому русскому глазу противной грязно-зелёной краской. Картину завершала самая трогательная деталь: справа от толчка — пачка нарезанной газетной бумаги на крошечном гвоздике. Посреди всего этого великолепия вольготно, по-хозяйски, расположились три таракана величиной с ладонь. Один из них забрался в толчок и, опираясь передними лапками, весело выглядывал оттуда, шевеля усами. Двое других иронически смотрели на него снизу, время от времени поворачивая бошки к людям, как бы приглашая полюбоваться на выходку их остроумного и озорного собрата. Зрелище ошеломляло пропорциями, создающими полную иллюзию того, что в небольшом помещении ворочаются три огромных чудовища величиной с крупную собаку. Тут же рядом, скромно потупившись, стоял Аблез, молча наслаждаясь произведённым 3D-эффектом. Валентина была в восхищении: вот это да! Куда там тульскому мужику со своей сраной блохой и Кабакову со своим концептуальным сортиром, да они просто лохи по сравнению с умельцем из аула Мугарты (Дербентский район). По-русски Аблез вообще не говорил и почти ничего не понимал. В метро не ориентировался, а на улицу ходил только за куревом до магазина шаговой доступности. В Питер он прибыл пару месяцев назад и, шляясь по Невскому, прибился к Валентине, которой он приглянулся как модель благодаря внешности: она почему-то находила его красивым. По уши влюбившись с первого взгляда, она тут же привела бессловесного красавца к себе домой на Марата, где он и остался, помогая по хозяйству по мере сил и даже слегка продвигая замерший на мёртвой точке ремонт-долгострой, из-за отсутствия рабочей силы трансформировавшийся в дестрой. Валентина к своей любви относилась трепетно: не перемывала молодому любовнику кости на все лады, как обычно, приобрела ему приличную рокерскую косуху с бахромой в хорошем состоянии в магазине «Мир секонд-хенда» и каждые выходные, как по расписанию, водила его по паркам, музеям и концертным залам, приобщая к ценностям культурной столицы. В Филармонии и оперном театре, в Малом театре оперы и балета Аблез при первых же звуках оркестра немедленно засыпал, следом засыпала и Валентина. Так они и дрыхли на пару весь концерт до, можно сказать, заключительных аккордов, время от времени всхрапывая, особенно громко — Валентина: протяжно и с присвистом, и, если храп попадал в драматическую паузу между аккордами, в сторону пары раздавалось возмущённое шиканье культурных завсегдатаев и истинных ценителей классической музыки.