Чтение онлайн

Но я никак не думал, что мой демон тут-то и встанет на дыбы. Один, предоставленный сам себе, в пустом номере, да ещё с деньгами в кармане (отец всегда оставлял мне минимум половину наших левов) — да, спору нет, я попросту не мог не оказаться в его когтях. Даром что я обошёл коридоры «Гданьска», как прежде корабля, и твёрдо убедился, что ни тех барышень, ни подобных им тут нет. Чёрт бурлил в моей крови, он сам стал лев, уверяя уже чуть не в голос, что с деньгами можно всё, и «Большие надежды» вмиг сделались маленькими в смысле спасения от него. Тем более что образ юной Эстеллы Диккенсу блистательно удался, а образ всегда могущественней мысли, и мораль в басне — лишь риторический позумент. Да, как же! Только скажите кому, что вон та красотка специально обучена завлекать и разбивать — хоть надежды, хоть браки, хоть сердца, хоть и самую жизнь, так ведь к ней проходу не будет, и всем прочим барышням придётся перебраться в «Оверлук», если они хотят обратить на себя внимание. Кстати, «The Shining» Кинга был хит того сезона, и я, завоевав, но не разбив (предусмотрительно) сердце библиотекарши в нашем клубе, получил его тайком, вне очереди, и даже вдвойне тайком, ибо очередь на него даже в Болгарии была тоже тайной. Я получил его — и проглотил, надеясь на то, что страх окажется сильнее похоти: не тут-то было. Коридоры «Гданьска» были достаточно пусты, за толстыми полированными дверьми не слышно было ни звука, но до чего же всё это было не зловеще — словно безбожному режиму удалось прогнать заодно ещё и дьявола, а также чертей и демонов, но только, увы, не всех! Так что тот, что бесился во мне, подождал, пока я справлюсь с ожившими покойниками, а потом интимно сообщил мне на ухо (откуда я мог это знать?!), что польский город, чьим именем назван наш отель, знаменит на весь мир своим роскошным стриптиз-баром. В ту отцовскую поездку я сожрал не то четыре, не то пять порций мороженого, сбил пятки о ступени лестницы, охрип, озяб и отчаялся. И вот тут-то на пороге появилась Светла.

— В Варну? — просипел я. — Но как же?.. Без паспорта и без… — Тут я смолк.

— Ага, сам догадался! — засмеялась она, и мой чёрт поджал хвост. — Поехали, к ужину нужно вернуться.

И я оказался посреди жаркой, залитой солнцем площади, окружённый кольцом выступавших из зелени островерхих двухэтажных домов, прямо перед огромным, чёрным, без единого окна собором, изваянным точно из одной гигантской глыбы, из чёрного куба Малевича, но без намёка на модернизм. Второй ярус, под барабаном, был строго четвероуголен, и каждая грань прорезана насквозь огромным православным осьмиконечным крестом. Светла перекрестилась с поклоном, и мы вошли в собор.

Конечно, кресты наверху и служили ему окнами: сумеречный свет оттенял два роя огней по сторонам алтаря. Кроме воска, пахло ладаном, старинным деревом и камнем, и так как я любил русские церкви, нимало не веря в Бога (просто не думая о Боге: это был не атеизм, а неведенье, внебожье), то ощутил и сходство и разницу: запах был не совсем тот. Чем он отличался, я не мог бы сказать, но вот перед аналоем располагался прилавок со свечным ящиком, нательными крестиками и иконками: в России я никогда не видел что-либо подобное прямо посреди храма. Тут, однако, был предустановлен свой смысл. Справа от торговли, наклонные, как горные пастбища, лежали под стеклом писанные в манере икон с житием Страсти Христовы. Глубина моего невежества была столь велика, что я, будучи в состоянии прочесть славянскую вязь на иконах, едва лишь знал, о чём идёт речь и что именно сами эти иконы представляют. А потому увлёкся их рассматриванием, хотя вначале они казались мне похожими на обыкновенные комиксы. Однако сцены распятия были представлены так натурально, с такой почти католической жестокостью, что я был потрясён и уж тут по-настоящему испуган. Светла между тем купила несколько свечей и теперь ставила их: одни с левой стороны, другие с правой. Я тогда не знал, что это означает. Но, глядя, как она крестится и говорит молитву, сообразил главное: этого никто не должен был знать, как и про очередь на «Оверлук». И тут же услыхал, как мне почти шёпотом говорит то же самое дьякон. Священника не было, и он торговал за прилавком. Вдруг я осознал, что, кроме нас троих, во всём храме нет ни души. И ещё: что я понимаю его слова.

Болгарский язык кажется простым лишь тем, кто никогда его не слышал. Его написание лёгко, но произношение сбивает с толку. Словно бы давнее турецкое владычество запечатлелось в нём. Если к этому прибавить различия в жестах, то трудности живого общения можно себе вообразить. Однако теперь я обнаружил, что как-то успел за прошедшие дни понять и запомнить несколько слов и фраз, тотчас помотал (а не покивал) дьячку головой и, тоже шёпотом, сказал, осмелев, что знам всичко и не няма да кажа на никого: «всё знаю, никому не скажу». Должно быть, я где-то ошибся или произнёс не так, поскольку он улыбнулся было, но сразу прогнал улыбку и сам тоже отошёл. Я снова посмотрел на Христовы Страсти.

— Господи, как это ужасно! — шепнул я Светле, стоявшей уже у меня за спиной. Потом мы вышли на площадь.

— Оказывается, ты знаешь по-болгарски! — весело сказала она: я заметил, что в храме она была очень серьёзна, но теперь опять улыбалась.

— Да где уж там! — вздохнул я. — У нас дома есть маленький болгарский словарь. Так вот в детстве я его изукрасил пляшущими человечками и кривляющимися рожицами: если пустить страницы веером, получается кино.

— И ты его читал?

— В том-то и дело, что нет! А теперь сам себе кажусь таким человечком… и особенно этой рожицей, когда пытаюсь не то что сказать, а хоть бы понять, когда говорят вокруг другие.

— Но ведь тебе нравится понимать?

Мы уже перешли площадь. Кроме трамвая, непривычно узкого и маленького, прозвеневшего мимо нас, кругом, как и в храме, никого не было. Всё словно замерло в этом странном месте, только ушедший трамвай всё позванивал и побрякивал вдалеке.

— Нравится, — кивнул я. — И мне вообще здесь нравится. Особенно сейчас. Только… только как-то очень тут невесело — сам не знаю уж почему. Наверное, храм…

— А мы вообще невесёлый народ, — сказала вдруг Светла, вновь перестав улыбаться. — Кроме туристов… Вот, взгляни.

Она показала на стену ближайшего дома. Стена была оштукатурена и покрыта неяркой жёлтой извёсткой, к которой, как я уже заметил и сам, были приклеены без всякого порядка какие-то листики вроде маленьких плакатов с бледными фотографиями и строчкой-другой подписей. Больше всего они напоминали объявления на доске «Разыскивается»: некоторые были свежие, другие пожелтели. Я пригляделся к ним — никто не разыскивался. Это были извещения о смерти, их было много, и на этой стене, и на других домах, и среди прочих детские и юношеские лица мелькали особенно часто. Оторопев, я перебегал глазами от одной бумажки к другой и уже забыл, на каком языке читаю: тут-то уж всё было действительно понятно. Солнце меж тем так же светило, а площадь и улица были так же пусты. Бог мой, город мёртвых! Куда я попал?

— Да, похоже, с тебя хватит. — Светла опять улыбалась. — Но не идти же с тобой на бульвар!

— На какой бульвар?

— На любой. Парадный. Варна — не такой уж маленький город. Туда как раз и возят туристов, а сюда нет. Давай-ка лучше зайдём в парк: там есть фонтан и лавочки. Вот на них и посидим, повздыхаем…

Тут я почувствовал, что страшно устал. Парк, однако, оказался рядом.

— А, я знаю, что тебе понравится. — Светла, казалось, готова была рассмеяться. — Сколько раз ты сегодня пробежал вверх-вниз по лестнице возле «Гданьска»? Три?

— Четыре. — Я смутился. — Это я за мороженым…

— Я догадалась. Теперь проверим твой болгарский. Что написано вон на том ларьке?

— «Паста», — послушно прочитал я.

— А что это значит?

— Выпечка… или пирожные…

— Ну, ты не зря листал тот словарь. — Светла и впрямь рассмеялась. — Думаю, они не испортят тебе аппетит: до ужина ещё час.

И, как по волшебству, мы оказались на лавочке возле фонтана, причём я уплетал дивные маленькие сладкие рулеты из коробки с откидной крышкой, а Светла держала в руках бутылочку кока-колы. Не верилось, что грустная площадь с некрологами на стенах (а не в газетах) и мрачный чёрный храм находятся тут же, в двух шагах.

— Светла, — спросил я, — почему ты знаешь так хорошо русский?

Она на миг нахмурилась.

— Был случай выучить, — сказала она потом. — К тому же я училась в Софии, на славянской филологии, а летом подрабатывала в «Балкантуристе».

— Подрабатывала? А сейчас?

— Это последний год. Если только не поступлю в аспирантуру… Ну да это всё скучные темы.

Она явно чего-то недоговаривала, но я не решился спрашивать ещё.

Так был побеждён коварный «Гданьск» и вздорный «Оверлук». Светла всегда знала, в который день мой отец снова отправится в библиотеку (та, как оказалось, была за одну остановку до площади с храмом), и, если ей позволяли обстоятельства, увозила меня в Варну. Она была мастерица выдумывать развлечения и экскурсии, но не упускала случая показать мне и места «не для туристов». Впрочем, бульвары мы тоже посетили: они тогда вошли в Болгарии в моду и устраивались наподобие московского Старого Арбата; или, вернее, Старый Арбат, а затем Малую Садовую в Петербурге через много лет отделали в стиле этих бульваров. Ни мне, ни Светле такие новшества не нравились.

Но как-то раз, зайдя к нам в номер, Светла уже не сияла обычной своей, такой милой и успокаивающий, улыбкой с ямочками на щеках, а казалась не то расстроенной, не то строгой.

— Нас сегодня ждут в гости, — сказала она мне. — Ты не откажешься быть в болгарской компании?

Я слегка испугался. У Светлы был явный талант не только учить языки, но помогать в этом и другим, так что, почти незаметно для себя, я не то чтобы заговорил, но уже мог слегка болтать по-болгарски. Однако оказаться среди болгар, наверняка не знавших русского, — это было что-то вроде экзамена, тем более что тон и выражение лица Светлы меня насторожили.