Чтение онлайн

Получив от принца Нассау копию его реляции о победе 18 июня, Суворов с присущей ему откровенностью и иронией написал в ответ:

«Ваша реляция не дает о Вас ни малейшего представления, это сухая записка без точности, большинство лиц изображены без жизни... Россия никогда еще не выигрывала такого боя. Вы — ее слава!.. Начать надо было так: «отдав приказания, я двинулся вперед, заря занялась, я бросился в атаку...», в середине поставить: «их лучшие корабли преданы огню, густой дым восходит к небесам...», а в конце: «Лиман свободен, берега вне опасности, остатки неприятельских судов окружены моей гребной флотилией». Довольно, принц, Вы великий человек, но плохой художник. Не сердитесь».

Узнав о недостойном поведении принца Нассау и его попытках приписать победу 18 июня только себе, раздражённый Суворов написал своему сердечному другу Рибасу:

«18 июня Блокфорт бой выиграл. Нассау всего-то поджег то, что уже разорили да пулями изрешетили. Я протест изъявляю, а в свидетели возьму хоть Превосходительного адмирала Поль Джонса. Я же Нассау 3 приказа послал наступать... Гребная эскадра, как бы там ни было, ни за что бы тогда неверных не настигла. Они бы до последнего своего судна спаслись за 3 часа до прихода Нассау, коего зашвырну я выше Ваших облаков в эфир бесконечный, ради славы флота, ради собственной его славы и духа сопернического...

Я русский, не стану я француза или немца оскорблять. Злословить можно...

Разбранили меня также в газете. Нет, лавры 18 июня — мои, а Нассау только фитиль поджег, а скажу и более — неблагодарный он!

...Когда останусь жив, буду я у Князя. Я русский, не потерплю, чтоб меня теснили эти господа».

Вскоре между адмиралами снова начались склоки. Нассау удалось окончательно настроить Потёмкина против Джонса, который не хотел признавать дисциплины. Пол поссорился со всеми, писал жалобы в Петербург и яростно ругал всех в своём журнале4. И хотя Карл Нассауский плёл интриги против него и клеветал на Джонса Потёмкину, но он довольно точно описал Пола Джонса: «Как корсар он был знаменит, а во главе эскадры он не на своем месте». Это была, действительно, «помесь волка с джентльменом»: Джонс во многих случаях, особенно с женщинами, вёл себя как джентльмен, но в порыве гнева был свиреп, как матёрый волк. Его необузданное честолюбие, нежелание подчиняться кому бы то ни было, безумная храбрость напоминали характер и поступки одинокого волка.

Пол любил театральность. Чего стоит «вояж» контр-адмирала ночью на лодке к турецким судам? Этот показной жест, типичный для пирата, был недостойным адмирала, который должен командовать эскадрой в сражении, а не бессмысленно рисковать в одиночку.

На своём судне, да и во время боя, Пол одевал богатый кафтан, расшитый золотом, пальцы его украшали дорогие перстни, а голову — шотландский колпак, охваченный золотым лавровым обручем, воздетым на его голову французским королём. Даже друг Пола Суворов не любил эту черту его характера и часто в переписке называл Джонса «французским кавалером» или «Доном Жуаном».

Оставшись фактически не у дел, Джонс строчил свой журнал. Из всего русского языка он усвоил только площадную брань, поэтому его журнал пересыпан русскими ругательствами, и даже после смерти Пола долго не публиковался. В перерывах между боями этот неугомонный человек разрабатывал чертежи корабля нового типа или вынашивал планы завоевания Индии Россией с помощью флота и с его главным участием.

Под стать Полу Джонсу были и другие иностранные волонтёры, особенно граф Дама. Получив за участие в сражении на Лимане орден святого Георгия Победоносца 4-го класса, Дама возомнил себя великим воином и стал поучать других. Во время внезапной высадки турецкого десанта на Кинбурнскую косу 27 июля, когда Суворов был ранен и чуть не попал в плен, Дама, будучи его адъ-

ютантом, пытался давать советы генерал-аншефу Александру Васильевичу. Разгневанный генерал вылил всё своё возмущение в письме другу Рибасу:

«...Проклятые волонтеры, самый проклятый — Дама, словно мне равный. Хоть бы и Князь. Титул предков ничто, коли не доблестию заработан. Сопливец Дама возомнил, что мне равен, подходит и кричит мне: «Сударь!» Хотя бы Светлейший воздал по заслугам молодому человеку, я был не хуже их флагмана, — не человек, а шляпа одна, и сказать Вам не могу, берется в полный голос распоряжаться, русские слышат язык французский словно от играющего свою роль актера, а меж тем, я, командующий, ни на мгновение ни единого слова, кроме его приказов, услышать не могу. Я в бешенство пришел...»

В конце 1788 года начался закат трудной службы Пола Джонса в России. Настроенный принцем Карлом против Джонса Григорий Потёмкин написал Екатерине: «... сонный Жонес прозевал подвоз к Очакову, трусит турок, и никто не хочет служить под его начальством, а поэтому решено отправить его в Петербург под видом особой экспедиции на Север». Но императрица решила перевести Пола Джонса в Кронштадт, назначив его командующим Балтийским флотом и произведя в вице-адмиралы, о чём она велела передать адмиралу через графа Сегюра. Затем императрица выслала Джонсу свой рескрипт, где сообщила о производстве его в вице-адмиралы и назначении главным командиром на Балтике. Она передала также Джонсу на дорогу тысячу дукатов и разрешила взять с собой двух адъютантов. Пол выбрал близких ему людей — Корсакова и Эдвардса.

Перед отправлением в столицу империи Пол Джонс встретился с Потёмкиным в Херсоне, где они поговорили спокойно и задушевно. Контр-адмирал рассказал князю о мерзких оговорах и клевете на него со стороны Нассау-Зигена.

— Я с вами согласен, но теперь уже поздно, — сказал Потёмкин, а потом сообщил, что отправил Карла Нассауского в Варшаву, чтобы от него избавиться.

— Я совершенно не виноват, — продолжал далее князь, — если бы вы с Мордвиновым не поссорились с самого начала, то Нассау-Зиген не имел бы случая интриговать. Мордвинов первый открыл мне его нелепые притязания, но он сделал это слишком поздно, когда нельзя уже было предупредить зло.

Расставаясь, Пол Джонс попросил Потёмкина наградить всех его офицеров, которых обошли из-за происков принца Карла, что князь потом и выполнил.

Несмотря на то, что Суворов в своём письме ранее грубо высказался о Поле, они всё же расстались друзьями. Джонс посетил Суворова в его лачуге на Кинбурне. На прощание Александр Васильевич полез в свой походный сундук и вытащил из него богатую шубу из сибирского бобра, покрытую жёлтым китайским шелком, и с воротом и отворотами из соболей. За ней последовал красивый гусарский доломан, подбитый белым горностаем и с золотыми шнурами. Всё это Суворов протянул Джонсу, который был буквально ошарашен таким щедрым подарком и стал отказываться.

— Возьмите, Джонс, — сказал полководец, — они слишком хороши для меня; мои «детушки» не узнали бы своего «батюшку» Суворова, если б я так нарядился, но к вам они пойдут; вы ведь французский кавалер. Для вашего бедного брата, Суворова, годится серая солдатская шинель и забрызганные грязью сапоги. Прощайте!

Приехав в Петербург, Пол Джонс был принят Екатериной, которая высоко оценила его деятельность на Чёрном море, хотя в душе не очень одобряла его как человека. Ему выделили казённую квартиру и платили жалование вице-адмирала. Петербург встретил героя с восторгом. Его принимали в лучших домах. Три месяца, начиная с января 1789 года, Пол обретался при дворе, не имея никаких дел.

Приехавший в то же время в Петербург принц Карл Нассау-Зиген, опасаясь разоблачения своих интриг, задумал окончательно опорочить Джонса в глазах царицы и всего общества. Однажды к Полу явилась какая-то молодая особа и стала настойчиво предлагать себя. Он с трудом выставил девицу за дверь, но тут объявилась якобы её мать и начала кричать вместе с девицей, что вицеадмирал изнасиловал девушку. Свидетелями скандала оказались многие соседи — офицеры, жившие в этом доме. Дело грозило морским военным судом.