Чтение онлайн

Но отстаивая статус-кво любой ценой, он отказывается поддержать греческое восстание против турок. В его оптике легитимизм выше православного братства.

А между тем, монархический принцип оказывается под угрозой не где-то в Европе, а в самой России. Император получает вполне заслуживающую доверия информацию о том, что против него злоумышляют его соратники по антинаполеоновским походам. «Мне ли их карать?», — отвечает он доносителям.

И дело не только в том, что антикрепостнические идеи заговорщиков ему самому понятны и близки, но и в том, что Александр понимает — это возмездие. Как некогда люди, которым Павел абсолютно доверял, готовили его убийство, так теперь вынашиваются планы ликвидации уже не только самого царя, но и членов его семьи.

Император скоропостижно «умирает» в Таганроге в ноябре 1825 года. Хоронят «его» в закрытом гробу. Корона переходит Николаю. Ему же достается узел проблем, разрубить которые Александр не мог. А распутать их представлялось и вовсе немыслимым…

Бродяга, назвавшийся Федором Кузьмичом, был задержан властями 4 сентября 1836 года. Поскольку он отказался сообщить о себе, какого он рода-племени, приговорили его к 20 ударам плетьми и ссылке в Сибирь.

Там он поселился под Томском, где прославился праведным образом жизни. Казалось бы, причем здесь Александр?

Но именно его в старце опознал местный священник отец Иоанн Александровский, высланный за какую-то провинность из Санкт-Петербурга. После было много отмечено странностей в поведении Федора Кузьмича: и беседы по-французски с одним из иереев, и удивительно подробные знания о войне 12-го года, и, наконец, даже на смертном одре, отказ назвать имя, данное ему при крещении и имена родителей.

Кто был этот человек, тайной останется навсегда. Однако саркофаг, в котором должен был покоиться Император Александр, при вскрытии, оказался пустым.

Так или иначе, легенды эти говорят об одном — народ ждал покаяния от Романовых и верил, что они поверят в свой народ и вернутся к нему. И видит Бог, они пытались. Но не умели, не знали, как это сделать. И искренне, желая как лучше, вели страну к революции, вели ее к той фазе Гражданской, которая поставила вопрос о самом существовании русских, как нации.

Официальная доктрина монархии, принятая на вооружение при Николае I — «Православие, Самодержавие, Народность» — и была по сути своей формулой синтеза идеалов Святой Руси и Третьего Рима.

Только для его реализации, необходимо было, прежде всего, освободить Церковь. Дать ей, как и крестьянам вольную. И признать ее право судить о том по правде ли правит государь. В самой Церкви были, конечно, и старцы — наследники по прямой нестяжателей, и весьма далекие от евангельских идеалов иерархи-осифляне. Вольная расставила бы все по своим местам. «Каждому по делам его» воздало бы мнение людей православных.

А «народность», не должна была, разумеется, исчерпываться постановкой оперы «Жизнь за царя». Без легализации демократических русских традиций, без создания соответствующих институтов, красивая и точная формула оставалась только лозунгом. Им она, в итоге, и осталась.

А ведь мог Николай I опознать в славянофилах истинных патриотов, создать на их основе национал-консервативную «партию», отдать в ее руки дело народного образования. Мог? Если бы был русским.

Герцен, западник, который, эмигрировав на Запад, утратил многие свои европоцентристские иллюзии, так писал о Николае: «Вступив однажды в немцы, выйти из них очень трудно… Один из самых замечательных русских немцев, желавших обрусеть, был Николай. Чего он не делал, чтобы сделаться русским, — и финнов крестил, и униатов сек, и церкви велел строить опять вроде судка, и русское судопроизводство вводил там, где никто не понимал по-русски и т. п…., а русским все не сделался, и это до такой степени справедливо, что народность у него являлась на манер немецкого тейтчума, православие проповедовалось на католический манер».

Известно, что он как-то заявил генералу Рауху: «Ныне осталось всего три добрых пруссака, — это я, вы, любезный Раух, и Шнейдер».

Попытки сына его Александра II произвести в России передовые, по его мнению, реформы, закономерно завершились гибелью «царя-освободителя». Он тоже не знал своей страны, не понимал ее души, ее миссии.

Кроме того, свинцовой стеной и от народа, и от образованного общества отделяла последних Романовых ими же порожденная бюрократия. За ошибки и преступления предков сполна рассчитался царь-страстотерпец, последний Российский Император.

В его правление отмечалось 300-летие Дома Романовых. И самое время было осознать, что династия эта получила власть волею Всея Земли и Церкви. То есть, их легитимность принципиально отличалась от той, что была у Рюриковичей. Для них Русь была вотчиной, с незапамятных времен переходившей поначалу дробно, а потом в целом, из рук в руки в рамках одного рода.

Власть Романовых исторически основывалась на выборе, сделанном однажды народом (как единым всесословным организмом) и Православной Церковью. Поэтому попытка эмансипироваться от них, отказ соотносить свои действия с их мнением были самой натуральной узурпацией власти. А уж последовавшее затем закрепощение крестьян и Церкви и вовсе порождало внутренний конфликт, который без покаяния Романовых, ничем иным кроме революции разрешиться не мог.

Петр I — тотальный разрушитель традиционного порядка, хотел, как уже отмечалось, сформировать для своей европейского образца, абсолютной монархии новую социальную базу — вестернизированное служилое сословие.

Но дворянство в результате серии революционных выступлений, в течении XVIII века освобождается от всяких обязательств перед троном и страной. Оно перестает быть опорой для Романовых. И, таким образом, они лишаются ее вовсе.

Ведь, корыстная, неэффективная, в значительной части своей состоящая из нерусских людей российская бюрократия была и есть формация абсолютно чуждая интересам всех сословий в целом и каждого в отдельности.

Она, в отличие, о служилого люда есть механизм, сконструированный для определенной нужды, а не часть национального организма. Бюрократический механизм состоит из андроидов.

Но за счет инерции народных масс и наработанного чисто силового потенциала власть продержалась (в социальном смысле) буквально в воздухе все XIX столетие.

Судьба Николая II — трагедия Всея Руси. Он абсолютно искренне стремился сделать самодержавие более народным и православным. Даже загадочная фигура Распутина — одно из ярких тому свидетельств.

Николай действительно жаждал восстановить разорванную связь царя с народом. Потому, кстати, и недолюбливал предка своего Петра I, чему имеются вполне авторитетные свидетельства. Но, безоглядно нырнув в омут «распутинщины», надеясь причаститься глубинной народной святости, он только усугубил ситуацию.

Отец Сергий Булгаков писал: «Это был — позор, позор России и царской семьи, и именно как позор переживался всеми любящими царя и ему преданными. И вместе с тем это роковое влияние никак нельзя было ни защищать, ни оправдывать, ибо все чувствовали здесь руку дьявола. Про себя я Государя за Распутина был готов еще больше любить, и теперь вменяю ему в актив, что при нем возможен был Распутин, но не такой, какой он был в действительности, но как постулат народного святого и пророка при Царе. Царь взыскал пророка, говорил я себе не раз, и его ли вина, если вместо пророка он встретил хлыста. В этом трагическая вина слабости Церкви, интеллигенции, чиновничества, всей России. Но что этот царь в наши сухие и маловерные дни возвысился до этой мечты, смирился до послушания этому «Другу» (как в трагическом ослеплении зовет его Царица), это величественно, это — знаменательно и пророчественно. Если Распутин грех, то — всей русской Церкви и всей России, но зато и самая мысль о святом старце, водителе монарха, могла родиться только в России, в сердце царевом. И чем возвышеннее здание, тем ужаснее падение. Таково действительное значение Распутинства в общей экономии духовной жизни русского народа. Но тогда это был страшный тупик русской жизни и самое страшное орудие в руках революции».