Чтение онлайн

При выявлении выселяемых категорий населения, несмотря на его случайный характер, главным нередко считался фактор национального происхождения, а не официальное подданство. Это можно рассматривать как часть общего подъема национального чувства, произошедшего под воздействием тягот тотальной войны. Однако славянское происхождение не для всех групп населения служило достаточным основанием для успешного уклонения от выселения. Для болгар, например, подданство и внешнеполитическая позиция их родины по отношению к войне были гораздо важнее, чем национальность.

Когда возникла вероятность того, что Болгария вступит в войну против России в сентябре 1915 г., российские власти приготовились проявить снисходительность к болгарским подданным, проживавшим в империи. Начальник штаба Ставки генерал Алексеев писал своим подчиненным, что, если Болгария вступит в войну, им не следует планировать высылку болгарских подданных en masse{571}. В сентябре 1915 г. правительство предпринимало некоторые усилия, чтобы сдерживать разраставшиеся в обществе антиболгарские настроения, настоятельно советуя российским промышленникам перестать увольнять болгарских подданных со своих предприятий в Одессе и по всей южной России{572}. Когда 5 октября 1915 г. Болгария наконец вступила в войну на стороне Центральных держав, болгар добавили к списку тех, кого следовало высылать из прифронтовых районов, запретных зон и полос, но лица христианского вероисповедания при этом освобождались от выселения. Поскольку почти все болгарские подданные были православными христианами, это означало, что де-факто освобождались практически все болгары.

Однако вскоре были получены известия, что в Болгарии дурно обращаются с российскими подданными, а в отчетах военной контрразведки утверждалось, что болгары особенно опасны как потенциальные шпионы ввиду близости болгарского и русского языков и культур. В результате Совет министров разработал новое законоположение, аннулировавшее все прежние льготы и исключения для болгарских подданных. Закон требовал депортации всех болгарских подданных с территорий, находившихся на военном положении, из районов расположения оборонных предприятий и других запретных зон по всей империи без каких бы то ни было исключений {573} . [177] Таким образом, менее чем за год болгары, проживавшие в Российской империи, превратились из привилегированных друзей во вражеских подданных.

В ходе применения насильственного переселения и других практик военного времени значение национального фактора выросло как на макроуровне, так и в тысячах отдельных случаев. Одной из причин, по которым царский режим предпочел рассматривать национальное происхождение как более основательный признак, чем официальное подданство, была слабость института подданства в российской имперской традиции. После целого века великой интернационализации Европы в условиях долгого мира Первая мировая война заставила все страны резко перейти к введению паспортов, виз, пограничного контроля и надзора за иностранцами {574} . Россия не стала и не могла стать исключением {575} . [178] Но, налагая санкции на российских подданных немецкого и еврейского происхождения и освобождая от них вражеских подданных славянского происхождения, царский режим демонстрировал, что подданство не стало основным решающим фактором, определяющим членов единого национального общества и внутренних врагов. Здесь можно выявить несколько основополагающих проблем. Царь и его приближенные настаивали на сохранении понятия личной преданности царю и Богу в тексте законов о натурализации как ключевом факторе для получения российского подданства. Либералы, напротив, выступали за гражданство европейского типа и такую натурализацию, когда индивид присягал бы на верность государству, нации и конституции, а не лично царю. Эти противоречия не были преодолены даже во время войны, когда согласие по важнейшему вопросу о патриотизме было столь необходимо. В результате в России так и не было принято законов о подданстве и натурализации вплоть до Февральской революции {576} . К июлю 1915 г. Россия фактически была единственной воюющей страной, которая запретила всякую натурализацию на время войны {577} . Отчасти по той причине, что подданство так и не стало тем общепринятым критерием, по которому можно было отличать своих от чужих, царский режим полагался прежде всего на национальную принадлежность.

Выбор немцев, евреев и иностранцев в качестве первоочередных объектов для массовых депортаций изменил традиционные принципы национальной политики по нескольким направлениям. Во-первых, в одночасье изменилось восприятие и осознанная классификация друзей и врагов внутри империи. Старый польский враг вдруг стал союзником, в то время как ранее привилегированные этнические немцы стали чуть ли не главными врагами [179] . Латыши, литовцы и эстонцы, с 1905 г. считавшиеся опасными революционерами [180] , стали соратниками государственной власти в борьбе против прибалтийских немцев, с помощью которых имперский режим в течение двух столетий управлял этим краем. Столь внезапные изменения показывают, насколько важен фактор войны и вообще монопольное право государства произвольно определять своих внутренних врагов и менять собственные установки. В этом контексте было бы неверно рассматривать репрессии военного времени против немецкой и еврейской диаспор как естественный результат назревавшего в течение долгого времени конфликта последних с имперским центром {578} . Выбор внутренних врагов, пожалуй, за исключением евреев, ни в коем случае не был предопределен довоенными схемами. Пример болгар в центральной России и мусульман Карсской и Батумской областей показывает, как государство могло и на деле переводило по своему усмотрению целые группы населения из категории друзей в категорию врагов. Этот момент важен при рассмотрении вопросов последовательности применения политики «внутренних врагов» в период всеобщего противостояния 1917 г. Как и царский режим, большевики были вполне способны формировать собственные категории внутренних врагов и неожиданно менять одних на других декретом сверху.

Выбор первоочередных «жертв» тем не менее не был произвольным и объяснялся не только соображениями обеспечения безопасности в военное время. Диаспоры вражеских и враждебных подданных (как, например, еврейская) в целом были более успешными в торговле, специализированной прогрессиональной деятельности или сельском хозяйстве, чем русские и представители других национальностей империи, давая тем самым повод русским националистам, считавшимся представителями титульной нации, изображать из себя несправедливо ущемленных и обездоленных. Таким образом, существовали серьезные социально-экономические основания и определенная логика в развитии шовинистических кампаний военного времени, уходивших корнями в программы по защите и поддержке «русских» и «России» в противовес враждебным инородцам, занимавшим вожделенные «важные» статусные позиции в экономике и обществе.

Этот процесс распространился и на территории, занимаемые самими национальными общинами. Почти во всех районах массового насильственного переселения русские составляли меньшинство, как, впрочем, и группы высылаемых. И в каждом из этих районов враждебные подданные стояли на пути у представителей других национальностей, желающих воспользоваться неожиданно открывшейся возможностью вертикальной социальной мобильности. Например, многие литовцы, латыши и эстонцы могли найти взаимопонимание с русскими националистами в попытке устранить немцев и евреев, которые представляли доминирующие в социально-экономическом плане диаспоры, стоявшие на пути национализации коренных прибалтийских национальных общин. В Польше такие взгляды были весьма развиты, и конкуренция между поляками, евреями, немцами и иностранцами до войны была серьезной. Быстрорастущий польский средний класс вступил в еще более острый конфликт и открытую конкуренцию с евреями, немцами и иностранцами в городах, что привело к обострению антисемитских настроений в Польше в 1913 г.{579} Один из польских национальных лидеров откровенно заявлял, что высылка немцев полностью оправданна, поскольку они не смогли или не захотели ассимилироваться с польской культурой{580}.

Это скрытое взаимодействие между программами русских националистов и окраинных народов заставило многих российских лидеров призадуматься. Например, когда один известный польский общественный деятель в письме к Янушкевичу просил освободить некоего враждебного подданного от высылки на основании того, что он является одним из лучших выразителей «польской национальной идеи», Янушкевич пометил на полях: «Но не русской же?» {581} , [181] Главы губерний Польши и Волыни докладывали, что поляки продолжали оставаться там для местного населения подлинными и традиционными внутренними врагами; высылка немцев и других иностранцев будет им только на руку и в долгосрочной перспективе возымеет пагубные последствия. Губернаторы прибалтийских губерний указывали, что Россия на протяжении долгого времени проводила политику нейтралитета в межнациональных спорах, выступая как беспристрастный имперский судья, стоящий над схваткой {582} . Массовые переселения и другие репрессии по отношению к одной группе населения с выгодой для другой, как указывали губернаторы Курляндской и Лифляндской губерний в начале 1915 г., могли лишь усилить напряженность межнациональных отношений, привести к общественным беспорядкам и разрушить устоявшиеся основы российского имперского правления. В какой-то степени насильственное переселение и другие мероприятия против враждебных подданных странным образом оказались направлены как раз против того типа личности, который больше других подходил для сохранения имперской системы {583} .

Очищение территорий вдоль западных и южных границ империи от враждебных инородческих диаспор привело к совершенно непредвиденным последствиям: прибалтийские губернии стали более «латышскими и эстонскими», Польша — более «польской», Украина — более «украинской», Грузия — более «грузинской» и т.д. Массовые выселения также повлекли за собой новые проблемы и рост напряженности в Центральной России, связанные с наплывом чужаков, для которых репрессии стали импульсом к обновленному самосознанию обособленных национальных меньшинств.

В результате царский режим и армия буквально прокладывали путь для формирования и самоутверждения национальных групп на определенных территориях, в том числе и для русских. Массовые выселения вначале применялись как временная мера, используемая в интересах безопасности государства, однако вскоре они стали частью националистической программы, включавшей передачу земель, имущества и социального статуса депортируемых лиц представителям коренной или привилегированных национальностей. А это была уже программа радикальной национализации империи.

Выбор старого режима в пользу масштабной шовинистической кампании против вражеских подданных может отчасти рассматриваться как попытка получить массовую народную поддержку с целью превратить имперское государство в более «национальное» и максимально успешно мобилизовать все силы для продолжения войны до полной победы. Эта попытка безнадежно провалилась по целому ряду причин. Прежде всего, хотя кампания велась достаточно радикально и по духу, и по букве, она не могла удовлетворить многих ее активных сторонников по причинам довольно мягкого отношения к прибалтийским немцам и ряда льгот, неожиданно предоставленных представителям придворной и бюрократической элиты, многие из которых носили немецкие и другие иностранные фамилии. Лидеры крайних правых организаций заполняли страницы периодических изданий критическими антиправительственными материалами с прозрачными намеками на то, что придворная клика изменников покрывает прибалтийских немцев. Ведущие представители генералитета, такие как Н.В. Рузский, М.Д. Бонч-Бруевич и А.А. Брусилов, в один голос выражали свое горькое разочарование в нежелании правительства и Ставки Верховного главнокомандующего развернуть предельно жесткую кампанию против прибалтийских немцев{584}. Более умеренные сторонники репрессивных мер также были разочарованы. Одним из самых известных среди них был член фракции прогрессистов IV Думы князь С.П. Мансырев, избранный депутатом от города Риги. В июне 1916 г. он эффектно отказался от поста председателя думской комиссии по борьбе с немецким засильем, обвиняя правительство в сосредоточении усилий на конфискации движимого и недвижимого имущества мелких немецких землевладельцев, тогда как огромные родовые поместья и социальный статус прибалтийских немцев в большинстве случаев оставались в неприкосновенности{585}.