Чтение онлайн

Но существуют примеры и того, как местные крестьяне и горожане, солдаты и даже казаки защищали евреев от нападений. В тех случаях, когда военные власти давали понять, что насилие против евреев и их имущества не останется безнаказанным, погромов не случалось, причем даже тогда, когда возникал вопрос о золотых кладах и напряжение между евреями и христианами обострялось до предела. Показательный пример такого рода — ситуация в Риге, где генерал Е.Л. Радкевич успешно предотвратил погром, несмотря на напряженную антисемитскую атмосферу и многочисленные погромы в близлежащих районах вне зоны его полномочий{500}. Практически всегда схема возникновения погромов была одинаковой: только когда регулярные или казачьи части провоцировали насилие, тогда и местное население принимало в нем активное участие. Несмотря на это, тактика военных потворствовала участию гражданского населения в грабежах и массовых насилиях и тем самым способствовала ужесточению общей политики властей на затронутых погромами территориях.

Если высылка евреев почти всегда проводилась наиболее жестокими методами, то депортация немцев, иностранцев и других лиц редко была более щадящей [154] . К концу 1916 г. полиция была завалена сообщениями о том, что крестьяне вырубают леса на участках, принадлежавших немцам и вражеским подданным, грабят имущество высланных и распространяют слухи о готовящихся «больших беспорядках» против немецких фермеров {501} . Проблема массового насилия не исчерпала себя после Февральской революции и фактически приобрела еще больший масштаб, когда тысячи высланных российских подданных попытались вернуться в свои дома. Хотя Временное правительство сняло все ограничения подобного рода с российских подданных, военные власти продолжали препятствовать возвращению из мест высылок всех лиц еврейского, немецкого и татарского происхождения, а также блокировали попытки правительства разработать схемы возвращения имущества выселенцев. Армия делала все возможное, чтобы воспрепятствовать возвращению высланных российских подданных, и не выдавала никаких официальных разрешений на возвращение, но она не могла предотвратить и стихийное движение подобного рода, принявшее значительные масштабы [155] . Губернаторы докладывали, что когда ранее высланные немецкие колонисты, евреи и другие лица возвращались к местам проживания, то между ними и новыми владельцами их жилищ, земель и предприятий часто вспыхивали жестокие конфликты {502} . Например, с апреля по сентябрь 1917 г. МВД получило немало донесений о том, что большое количество ссыльных немцев «стихийно» возвращаются в свои дома на юго-западе страны. В некоторых случаях они выгоняли украинских беженцев, которых власти разместили на их землях в 1916 г. В других случаях новые владельцы успешно защищали свое недавно приобретенное имущество от бывших собственников. Местные власти откровенно не знали, что делать. Они оказались в патовой ситуации, созданной распоряжениями Временного правительства, восстанавливавшими ссыльных во всех правах, и противоположными приказами военных властей. В результате не было выработано никакой четкой политики, и жесткое противостояние, временами переходившее в насилие, продолжалось {503} . В этот конфликт оказались вовлечены и украинская Центральная Рада, и немецкие общественные организации, остро критиковавшие правительство за его неспособность занять твердую позицию по данному вопросу {504} . Насилие вспыхивало также в районах, куда ссылали вражеских подданных; один из самых значительных случаев — крупный погром мирных неприятельских подданных, который произошел в Вятке 24 апреля 1917 г. {505}

Политика армии и спровоцированное ею насилие имели серьезные последствия в широком контексте войны и революции. Во-первых, они подрывали военные усилия России. Репрессивные меры не только наносили огромный ущерб местной экономике, но и вызывали перебои в работе железнодорожного транспорта, что в свою очередь порождало хаос и дороговизну во внутренних губерниях, вынужденных справляться с наплывом выселенцев. Разрушение и разграбление предприятий, складов и магазинов на местах также отрицательно сказывалось на армии, затрудняя снабжение солдат продовольствием и медикаментами {506} . Представление о масштабе нанесенного урона можно составить по исследованию, проведенному сотрудниками еврейских комитетов взаимопомощи среди 2300 евреев, высланных в Полтаву. По данным анкетирования, уничтоженное или разграбленное имущество только этой небольшой группы людей оценивалась более чем в 1 млн. руб. {507} Во-вторых, массовые высылки заставили царский режим разрубить гордиев узел ограничений мест проживания для евреев, который был завязан и с таким трудом затянут в предыдущем столетии: это позволило евреям селиться в городских поселениях различных губерний по всей стране. И хотя слом черты оседлости в некотором смысле стал актом исторического освобождения, о котором мечтали многие поколения евреев, это событие имело свои темные стороны. Военные и правая пресса способствовали распространению того мнения, что евреи высылались из прифронтовых районов как подозреваемые в шпионаже, что вызывало нарастание напряженности между местными жителями и прибывавшими еврейскими выселенцами. Действительно, погромы 1918—1919 гг., в которых участвовали все стороны Гражданской войны и которые привели как минимум к 100 тыс. жертв, нельзя рассматривать в отрыве от условий, в которых произошел слом черты оседлости. Как показал Ганс Роггер, география бунтов и погромов на национальной почве в контексте определенных исторических и национальных условий свидетельствует о том, что насилие имеет тенденцию концентрироваться в тех местах, куда в течение короткого времени приезжает большое количество мигрантов другой национальности. Вряд ли можно считать совпадением то, что самые страшные погромы 1919 г. произошли в губерниях, куда было выслано больше всего евреев во время войны {508} . [156]

Вражеские подданные, немецкие колонисты, имевшие российское подданство, и евреи вместе составляли большую часть населения, изолированного и насильственно депортированного во время войны, однако пострадали и другие категории российских подданных. 27 июня 1915 г. командующий Двинским военным округом приказал арестовать и выслать всех «кочевых цыган» в губернии, находящиеся вне зоны действия военного положения [157] . Существуют некоторые свидетельства того, что несколько тысяч крымских татар также были высланы во внутренние губернии по приказу командующего Одесским военным округом {509} .

Одной из крупных операций подобного рода было выселение мусульман из Карсской и Батумской областей. Российская империя даровала российское подданство всему населению этих областей вскоре после того, как они были отвоеваны у Османской империи в 1878 г. Во время Первой мировой войны эта группа населения была сначала признана враждебной по религиозным основаниям, потом, в конечном счете, реабилитирована по этнографическому критерию, что свидетельствовало об общей замене старых признаков идентичности на новые под давлением военного времени. Этот случай наглядно демонстрирует, как практика высылки, начинавшаяся с заботы о государственной безопасности, быстро превратилась в попытку колонизации и национализации отдельных районов империи посредством выселения нежелательных народностей и пожалования их земель поощряемым группам населения.

15 января 1915 г. наместник на Кавказе И.И. Воронцов-Дашков выселил примерно тысячу «непокорных» российско-подданных мусульман из Карсской и Батумской областей во внутренние губернии России {510} . В последующие три недели он отдал приказ о выселении еще 5 тыс. человек {511} . Наместник обвинил их в пособничестве турецким войскам во время кратковременной оккупации последними этих губерний в декабре 1914 г. По признанию начальника эвакуационной части А.П. Ольденбургского, выселенцы-мусульмане прибыли на поездах в Харьковскую, Курскую, Орловскую, Тульскую и Нижегородскую губернии в состоянии полного истощения и с явными признаками тифа {512} . Обеспокоенный тем, что эпидемия распространится на русское население, он немедленно издал приказ о том, что мусульманских ссыльных следует изолировать по крайней мере на три недели, чтобы не допустить разрастания эпидемии {513} . Губернаторы тех губерний, куда были направлены карсские и батумские мусульмане, жаловались на то, что их не предупредили о прибытии выселенцев, а нижегородский губернатор докладывал, что опасается проявлений насилия против мусульман и не будет селить их рядом с местными татарами из боязни распространения пантюркистских настроений {514} . В ответ на эту обеспокоенность в качестве места ссылки последующих групп российско-подданных мусульман был определен необитаемый остров Нарген в Каспийском море. Через несколько недель там оказалось уже более 5 тыс. человек {515} . [158] До 3 тыс. мусульман были внесены в списки тех, кто должен был быть казнен по обвинению в измене {516} .

Тем временем помощник Воронцова-Дашкова по гражданским делам сенатор Петерсон предложил Совету министров переселить все мусульманское население двух указанных областей в глубь России, а впоследствии навсегда лишить их российского подданства. Он утверждал, что эти мусульмане не смогли ассимилироваться с русской культурой и, несмотря на то что в составе России они пользовались большими свободами, все же остались верны Турции. В соответствии с его предложением «изменников» следовало в массовом порядке выслать в Османскую империю по окончании войны. Министр земледелия горячо поддержал это предложение, заявив, что их земли можно отдать русским крестьянам, и большинство министров выразило свое одобрение{517}.

Вскоре после этого грузинские депутаты Государственной Думы заявили, что высылаемые мусульмане были не турками, а аджарцами, которых следовало считать грузинами, несмотря на исповедуемый ислам, и в любом случае лояльными России {518} . В ответ на протесты грузинских депутатов была создана специальная комиссия под председательством вел. кн. Георгия Михайловича, которая исследовала этот вопрос и в двадцатитомном отчете изложила выводы, что со стороны аджарцев не было никаких проявлений враждебного отношения ни к русским войскам, ни к администрации. В отчете осуждались казаки и армяне за то, что они обвиняли аджарцев в измене, и они же назывались виновниками разжигания вражды против местных мусульман. В конце концов вел. кн. Николая Николаевича убедили встретиться с аджарскими старейшинами и лидерами, и он даже наградил их медалями за преданность и вклад в военные усилия России! {519} Руководствуясь этим, Совет министров отклонил предложение Петерсона. Однако за те шесть месяцев, в течение которых это предложение рассматривалось, более 10 тыс. российскоподданных мусульман были высланы из двух упомянутых губерний. Им не разрешали возвращаться до июня 1917 г., когда Временное правительство наконец пересмотрело их дело. По приказу военных местные власти принудительно продали или сдали в аренду большую часть земли и недвижимого имущества высланных. Хотя чиновники и были отчасти заинтересованы в передаче земельных участков мусульман русским крестьянам и казакам, на практике большая часть этих земель досталась армянским беженцам [159] .

Массовые операции против различных категорий населения объясняли высылку огромных масс людей во время войны, но эти действия также служили средством узаконить использование радикальных мер во внутренней политике при решении конкретных проблем. Армия играла особо важную роль в распространении этой практики на отдельных лиц, не попадавших ни в одну из категорий населения, предназначенных для массовой депортации или высылки, но по той или иной причине считавшихся «нежелательными» элементами. В областях под прямым военным управлением военные власти периодически предписывали полиции высылать всех, кто находился под полицейским надзором, и тех, кого считали «подозрительными» по какой бы то ни было причине, как это было в сентябре 1914 г. при выселении всех поднадзорных из городов Либава и Виндава на Лифляндском побережье{520}. В категорию поднадзорных входили те, кого подозревали в неблагонадежности, будь то с уголовной или политической точки зрения, многие иностранцы (из вражеских и нейтральных стран) и лица, находившиеся под негласным полицейским надзором по подозрению в шпионаже.

Каждый военный округ проводил серьезную работу по пресечению шпионской деятельности на своей территории. В мае 1915 г. Верховный главнокомандующий вел. кн. Николай Николаевич отдал секретное повеление главе Петроградского военного округа М.Д. Бонч-Бруевичу скоординировать выявление и высылку потенциальных шпионов из всех районов, находившихся на военном положении {521} . Военные обратились к местному населению с просьбой доносить обо всех подозрительных личностях, и вскоре штабы военных округов были завалены тысячами доносов [160] . Янушкевич придал ксенофобский характер этой кампании своими приказами, в которых, например, все лица, имеющие семейные или деловые связи с зарубежными странами, должны были подвергаться «строжайшему надзору» и немедленно высылаться при малейшем подозрении в неблагонадежности {522} . Не удивительно, что гораздо чаще других в доносах фигурировали иностранцы, российско-подданные немцы и евреи.

Выселение на индивидуальной основе стало особенно существенным для протестантских и вообще всех неправославных религиозных общин. Война дала противникам самого существования этих общин новый эмоциональный аргумент: именно они якобы являлись частью германского заговора с целью разрушить Россию {523} . [161] Командующий Одесским военным округом закрыл 20 евангелических конгрегации в первый же день войны и начал активно пресекать деятельность евангелистов и штундистов, включая высылку десятков их пасторов {524} . [162] Три месяца спустя, т.е. вскоре после начала войны, министр внутренних дел недвусмысленно обвинил евангелистов, баптистов и адвентистов в том, что они воодушевлены «германизмом», и приказал закрыть большую часть их конгрегации и организаций, а также призвал губернаторов решительно пресекать их деятельность {525} . [163] Борьба против организованных неправославных религиозных общин была особенно драматичной в прибалтийских губерниях, где она вполне очевидно накладывалась на межнациональную напряженность. Например, губернатор Курляндской губернии выслал большое количество немецких пасторов под весьма прозрачным предлогом ослабления германского влияния в протестантской церкви (де-факто усиливая в ней латвийское влияние) {526} . [164]