Чтение онлайн

Все же перед нами не простой пример сильного интервенционистского государства, активно воздействующего на собственное население. Отчасти правительство и армия применяли столь жесткие и чрезвычайные инструменты, как массовая высылка и конфискация, потому что государственная власть была довольно хрупкой и ограниченной в своих возможностях. Это было особенно верно для многонациональных западных пограничных областей империи, где армия часто действовала как оккупационные силы на вражеской территории. Как показали московские погромы, способность властей сохранять общественный порядок была сомнительной даже во второй столице империи — в русском сердце страны. Правители России и лидеры шовинистической кампании против вражеских подданных часто исходили в своих действиях из осознания собственной слабости. Проявления этого можно увидеть в параноидальных склонностях российских военных чинов, которые видели серьезную угрозу безопасности империи в изолированных немецких сельскохозяйственных общинах и серьезно преувеличивали подрывной потенциал евреев. Это было так же очевидно в основном лозунге националистической кампании, которая изображала происходящее как борьбу против засилья немцев и иностранцев, якобы систематически подавлявших русских в экономической деятельности и обществе в целом.

Это базовое подсознательное ощущение слабости — ключ к пониманию роли российского национализма во время войны. Большинство национальных движений во многом опирается на факт или видимость того, что государство сохраняет социально-экономический порядок, систематически ущемляющий коренную национальную группу. Кампания против враждебных меньшинств показывает, что российские националисты были способны ощутить себя как раз в такой ущемленной ситуации и поэтому разработали радикальную национально-освободительную программу, бросавшую вызов легитимности имперских элит, космополитичной и многонациональной имперской экономике и даже непосредственно имперской государственной структуре. Эта кампания с ее освободительным экономико-националистическим содержанием представляла собой, возможно, самую динамичную и внятную демонстрацию активности российского национализма в позднеимперский период, и это предполагает, что к российскому национализму стоит отнестись как к более серьезной силе на финальном этапе существования старого режима.

В этом отношении Османская империя представляется самым близким к российскому варианту государством для сравнительного анализа [183] . В обоих случаях имперский режим (время от времени неохотно реагировавший на общественное давление) избирал радикальную экономическую националистическую мобилизацию против иностранных и успевших ассимилироваться коммерческих диаспор. В обоих случаях столь активно проводимая мобилизация подрывала общественный порядок, обостряла межнациональные конфликты и способствовала падению старых режимов {604} .

Практически в каждом аспекте реализации националистической кампании власти стремились передать отчужденное имущество или коммерческие предприятия прежде всего русским владельцам. Но нередко это вело к непредсказуемым последствиям. Фактически общественная мобилизация против широко разбросанных по империи вражеских меньшинств усиливала не общеимперский, а территориальный национализм. Нацеливаясь прежде всего на представителей немецкой, ряда иностранных и еврейской диаспор, более всего активных в окраинных пограничных областях империи, царский режим поощрял другие местные национальные меньшинства за счет их высылаемых соседей, что формировало своеобразную тенденцию в национализации данных районов. Это было так же верно для новых государств Восточной Европы, где национализация и аграрная реформа проходили легче, если местные элиты не принадлежали к «титульной» нации [184] . То же можно констатировать и щ\я Советского Союза, который оказывал существенную поддержку местным национальностям, но во времена международной напряженности 1930-х гг. и особенно во время Второй мировой войны сменил тактику на репрессивную в отношении многих из тех национальных групп, которые уже подвергались давлению в период Первой мировой войны {605} . Во всех этих случаях национализирующие выступления и устремления соединялись в горючую смесь с международной напряженностью и нестабильной обстановкой военного времени, что способствовало применению радикальных государственных мер. Взрыв российского экономического национализма во время войны не остался без последствий при большевиках. Первая мировая война много поспособствовала слому довоенных мировых финансово-хозяйственных связей и весьма значительно повлияла на переход многих стран к большей экономической автаркии и самоизоляции. В случае СССР этот переход был самым определенным и примечательным. С отказом от идеала мировой революции и поворотом к «социализму в отдельно взятой стране» в качестве идеологии промышленного развития советский режим избрал чрезвычайную форму экономической автаркии, ликвидировал последние иностранные предприятия, работавшие на советской территории, произвел чистки иностранцев, технического персонала, управляющих и инженеров, обвинив их в шпионаже, и вообще начал практически военную мобилизацию местных сил с целью ускоренной индустриализации {606} . С тех пор утверждалось, что марксизм-ленинизм завершил диалектическую трансформацию марксизма от идеологии, провозгласившей международный пролетариат основной движущей силой исторического процесса, к новой идеологии, прежде всего стремящейся к освобождению и развитию сравнительно отсталых наций, т.е. фактически «марксизм-ленинизм стал одним из вариантов национализма» {607} . Вовсе не является аномальным то, что коммунизм XX столетия имел наибольший эффект не в промышленно развитых, а скорее в отстающих странах, выступая в качестве идеологии антиимпериалистического национального освобождения, т.е. программы мобилизации развивающихся стран против натиска международного капитала и транснациональных корпораций и модели изоляционистского развития экономики. Корни этой фундаментальной черты советской системы гораздо легче обнаружить в российском славянофильстве и народнических традициях с их постоянной оппозицией экономически развитому капиталистическому Западу, чем в классическом марксизме {608} . Если советская система гораздо в большей степени, чем принято считать в историографии, обязана экономическому национализму, то появление этого вида национализма во время Первой мировой войны становится важнейшим формообразующим эпизодом, демонстрирующим всю его разрушительность. В любом случае теперь, когда Советский Союз уже стал историей, а современная Россия изо всех сил пытается снова интегрироваться в международную экономику, становится еще более очевидным, что один из переломных моментов XX столетия наступил именно тогда, когда эти связи были оборваны.

Во время Первой мировой войны постоянное давление общества и армии вынудили старый режим России сделать выбор — сначала неохотно, а затем с энтузиазмом — в пользу радикальной кампании, оснащенной мощным набором «истинно русских» экономических националистических лозунгов и планов. Все изложенное в этой книге побуждает к серьезному переосмыслению роли российского национализма и вообще факторов радикализации и «национализации», столь характерных для Великой войны, в ситуации, сложившейся в России при распаде старого режима и зарождении нового строя.

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), Москва

Ф. 133 — Канцелярия министра иностранных дел Ф. 135 — Особый политический отдел Ф. 140 — Отдел печати и осведомления

Ф. 155 — II Департамент (Департамент внутренних сношений) Ф. 157 — Правовой департамент Ф. 160 — Отдел о военнопленных Ф. 323 — Дипломатическая канцелярия при Ставке

Ф. 340 — Коллекция документальных материалов из личных архивов чиновников МИД. Оп. 610 (Б.Э. Нольде)

Державний apxiв Харкiвсько"i областi (ДАХО), Харькiв, Укра"iна

Ф. 3 — Канцелярия Харьковского губернатора, Секретное отделение

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Москва

Ф. 63 — Московское охранное отделение Ф. 102 — Департамент полиции

Особый отдел (ОО)

II Делопроизводство

VI Делопроизводство

IX Делопроизводство

Ф. 110 — Штаб отдельного корпуса жандармов

Ф. 116 — Всероссийский Дубровинский союз русского народа

Ф. 117 — Русский народный союз имени Михаила Архангела

Ф. р-130 — Совет народных комиссаров (СНК), 1917 г.

Ф. 215 — Канцелярия Варшавского генерал-губернатора

Ф. р-393 — Народный комиссариат внутренних дел (НКВД)

Ф. р-375 — Военно-революционный комитет (ВРК) при Ставке Верховного главнокомандующего

Ф. р-546 — Особый отдел по финансовым вопросам, стоящим в связи с осуществлением Брестского договора, при Департаменте государственного казначейства Народного комиссариата финансов, 1918 г.

Ф. 573 — Мейендорфы, бароны. Александр Феликсович, тов. председателя III и IV Государственной Думы

Ф. 579 — Милюков П.Н.

Ф. 601 — Николай II

Ф. 671 — Николай Николаевич (младший), вел. кн.

Ф. 826 — Джунковский В.Ф.

Ф. 1339 — Канцелярия Ломжинского губернатора

Ф. 1467 — Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц

Ф. 1790 — Министерство юстиции Временного правительства

Ф. 1791 — Главное управление по делам милиции

Ф. 1797 — Министерство земледелия Временного правительства

Ф. р-1218 — Народный комиссариат по делам народностей России

Ф. 3333 — Центральная коллегия по делам пленных и беженцев (Центропленбеж)

Ф. р-6764 — Комиссия по обследованию и учету влияния на русское народное хозяйство войны и блокады Советской России Антантой

Ф. 9458 — Бомаш М.Х.

Российский государственный исторический архив г. Москвы (РГИАМ)

Ф. 3 — Московская купеческая управа

Ф. 16 — Московский генерал-губернатор

Ф. 17 — Канцелярия Московского губернатора

Ф. 46 — Канцелярия Московского градоначальника

Ф. 143 — Московский биржевой комитет

Российский государственный исторический архив (РГИА), Санкт-Петербург

Ф. 23 — Министерство торговли и промышленности (МТиП)

Ф. 30 — Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля Министерства торговли и промышленности

Ф. 32 — Совет съездов представителей промышленности и торговли