Чтение онлайн

Кусков пообещал венчаться, уже понимая, что у него нет иного пути, кроме возвращения в Россию и Тотьму на Вологодчину, где родился. Тараканов не имел возражений против венчания со своей кадьячкой и крещения прижитого младенца. Все они отправлялись в Охотск шхуной «Чириков», под началом американца Джона Юнга. По пути шхуна должна была забрать с Кадьяка еще два десятка стариков. Кусков, услышав об этом, печально усмехнулся и покачал головой. Одиннадцать лет назад, окрыленный надеждами, на той же самой шхуне с мореходом-американцем он уходил в Калифорнию. Теперь, за ненадобностью, она вывозила его с Аляски. Тем же судном отправлялись на учебу в Питер креолы Кашеваров, Нецветов, Чиченев. Их отцам не грозила высылка, они лежали в земле Русской Америки.

– Видать, есть в том Божий промысел! – пробормотал Кусков, наложив крест на грудь, и подумал: «Примут ли Сибирь и Россия? Дойдем ли до Охотска?

Но это для него было уже не так важно.

В то время должность правителя Кадьякской конторы четвертый год занимал томский мещанин Степан Никифоров, с жалованьем четыре тысячи рублей в год. Он служил в Компании с 1815 года, ходил на «Ильмене» в Калифорнию и Сандвичевы острова, встречался с Кусковым. Во время инспекционной поездки Муравьева Никифоров произвел на него хорошее впечатление и был награжден премией в 500 рублей. Провожая шхуну с Ситхи, главный правитель был со всеми любезен, но, ссылаясь на известный характер Кускова и его влияние на стариков, отправил Никифорову тайный указ, письменно позволяя применять против Кускова любые меры в случае, если на Кадьяке начнутся волнения, поскольку старики высылаются в Охотск без денег. Компания планомерно и целенаправленно избавлялась от своих героев, не давших ей обанкротиться в первое десятилетие.

Бриг «Константин» с сотней стариков на борту прошел мимо Кадьяка, шхуна «Чириков» вошла в Павловскую бухту, салютовала флагу и встала на рейде против крепости. Ее стены были подновлены, заново отстроена церковь Воскресенья Господня, заложенная архимандритом Иосафом. Два десятка обветшавших кадьякских стариков, строивших её, по указу Никифорова ждали своей высылки.

Пассажиры и матросы шхуны высадились на берег, крестясь и кланяясь на купол церкви, потянулись к храму, среди них были Кусков с Екатериной и Тараканов с кадьячкой и ребенком. На крыльце их встретили постаревший, седой, но все такой же непримиримый черный поп Афанасий и тишайший Герман, которого выслал на Кадьяк Фрументий, наводивший свой порядок. Он побывал на Еловом острове, изъял имущество тамошнего скита, подаренное и отправленное Герману прежними правителями и Муравьевым.

Узнавая иных стариков, миссионеры отвечали на их поклоны, узнан был Афанасием и седой Кусков.

– Что, воздал Господь за верные службы изуверам? – вперился в него пристальным взглядом и позлорадствовал зычным голосом.

– Воздал, батюшка, с лихвой!

– А я упреждал, – умилостивившись, напомнил иеромонах свои обличения Компании и жестокосердие компанейских служащих. – Сказано и позавидуют живые мертвым!

– Верно сказано! – покаянно, со слезой донеслись голоса из толпы. Возле церкви собирались старики, готовившиеся к высылке. – Убитым и помершим лучше!

– Входите, что с вас взять! – Афанасий распахнул притвор и начал молебен о благополучном прибытии судна. Дьячили при нем тишайший Герман и белый поп Алексей Соколов, до прибытия Фрументия служивший на Ситхе при храме Михаила Архангела.

Кусков тихонько спросил знакомого кадьякского старика, жив ли Нектарий? Тот так же тихо ответил, что Нектарий, не дождавшись возвращения в Сибирь по прошению, бежал в Охотск с вольным шкипером Машиным, чтобы рассказать о преступлениях Компании. По слухам – он добрался до Иркутска, рассказал все митрополиту и помер то ли в городке Мальте, то ли в Киренском монастыре. Говорят о том по-разному.

После молебна правитель Никифоров подошел к Афанасию, стал шептать ему на ухо наказ Муравьева венчать Ивана Кускова с его креолкой и Тараканова с сожительницей. Кусков, смущаясь, попросил о том же.

На другой день Афанасий служил литургию. Кусков с Екатериной исповедались. Афанасий, заметно озлившись у аналоя, бормоча угрозы приказчикам, управленцам и директорам, переспросил, сколько лет нет известий о пропавшем муже, и благословил на венчание. По сравнению с грехами, бытовавшими на Кадьяке, многолетнее сожительство Кускова и Екатерины не вызвало его осуждения.

– Пойдешь ли за мужем на чужбину? – строго спросил женщину.

И она смиренно ответила:

– Пойду!

Затем он милостиво исповедал Тимофея Тараканова и его сожительницу, пообещал в тот же день крестить их младенца. После литургии две пары были обвенчаны, а младенец-креол Алексей крещен. В казарме наспех собрали стол, чтобы отметить событие. Пришел Афанасий, поел, попил и, как о пустяшном, но с мстительной усмешкой в бороде, сказал Кускову, что тоже выезжает в Иркутск, пожалуй, той же шхуной.

– Что так? – удивился Кусков.

– А Фрументий высылает, – глаза монаха опять блеснули в мстительном прищуре. – У него большие полномочия, а я старый – шестьдесят восемь лет, говорю много плохого про Компанию, а надо хвалить, дескать, ее власть от Бога и она несет полудикому народу свет веры.

– Не остается никого от старых, вольных времен, теперь все люди компанейские, – вздохнул Кусков, болезненно смиряясь с переменами.

Никифоров расставил на караулы новоприборных служащих, приказал им в случае волнений стрелять в Кускова смертным боем, но бунта, которого так боялись Муравьев и правитель Кадьякской конторы, не случилось. Старики смирились, считая, что их наказывает за грехи Господь. Они помянули усопших и убитых, попрощались с могилами и покорно взошли на судно. Тимофей Тараканов разумно оставил жену с ребенком у родственников, не обещая вернуться, и отправился в Санкт-Петербург вместе с Кусковыми.

Шхуна догнала бриг возле Уналашки. Дальше они шли в виду один другого и к удивлению большинства старослужащих, пришли в Охотск в целости. Лейтенант Яновский с женой Ириной, дочерью Баранова, прибыл туда раньше на галиоте, не задерживаясь, молодые отправились в Якутск.

Не всегда морские вояжи с Аляски в Охотск заканчивались так удачно, как вернулись в Охотск галиот «Румянцев», под началом лейтенанта Яновского, бриг «Константин» с сотней старослужащих на борту и шхуна «Чириков» со стариками, черным попом Афанасием, Таракановым и супругами Кусковыми. За тридцать лет Охотский порт, из которого когда-то все они отправились за океан, сильно переменился и перестроился. Переменилась кошка, на которой стояли дома, пакгаузы и конторы: старые улицы были смыты, построены новые. Отстраивался заново порт. Компанейские приказчики удерживали здесь сотню новоприборных служащих, вместо отправки за море использовали их на строительстве компанейских складов. Новички радостно встретили стариков, окружили их вниманием и почетом, с любопытством расспрашивали о службе за океаном.

Среди ожидавших транспорт на Ситху был белый поп Иван с женой и детьми. Жилистый, дородный иркутянин тоже плотничал и отличался от новоприборных лишь тем, что голова его была покрыта камилавкой, а на груди висел наперстный крест. С доброжелательной улыбкой и сияющими, как у младенца глазами, он тоже много расспрашивал о жизни за океаном, но Афанасий сторонился разговоров с ним и на удивленные расспросы Кускова кратко отвечал: «Все куплены Компанией!»

Обратным рейсом на Ситху «Святой Константин» повез новоприборных, которые не достроили склады, и будущего апостола Русской Америки Иннокентия, тогда еще белого попа Ивана Вениаминова. Вывезенные с Аляски старики толпились у компанейской конторы, получая паспорта, подорожные грамоты, единовременное денежное пособие. Дальнейшие их судьбы были очень похожи. Большей частью они остались и приняли кончины в Охотске. Кто понастырней, умирали на суровом пути к Якутску, немногие добрались до Иркутска и получили от компанейской конторы кое-какое возмещение отмененных паев. По кабакам, трактирам, возле печек в ночлежках они рассказывали о заморской земле, складывая о ней народное предание, обдумывали судьбы вернувшихся, о которых что-то знали и слышали, решив, что посолонь возвращаться на Русь нельзя, но только встреч солнца.

Дочь Баранова Ирина Яновская и её брат Антипатр, умерли вскоре после переезда в Россию, вдовец Яновский, на которого произвел сильное впечатление отшельник Герман с Елового острова, ушел в отставку и принял постриг в монахи.

Кусков получил в Охотске десять тысяч рублей, добрался до Санкт-Петербурга, вытребовал у Главного правления пятьдесят восемь с половиной тысяч рублей паевых денег и семь тысяч жалованья за морские путешествия. Получив полный расчет, приехал с женой в Тотьму, где о нем никто не помнил, и в том же году умер, оставив Екатерину в незнакомой стране, в чужом городе, среди непонятного ей народа с капиталом в семьдесят тысяч рублей, но без всякого смысла дальнейшей жизни. В тот год в саду Росса дали первые плоды, посаженные Кусковым виноградные лозы и персики. Через три года Екатерина вышла замуж за отставного тотемского пристава Попова.