Чтение онлайн

Тогда Аххарги-ю вошел в сознание канонира Джеббса.

Умело орудуя банником, черным от гари (им недавно прочищали ствол пушки), канонир Джеббс время от времени поглядывал на прячущегося за бухтой троса черного мальчишку-ефиопа, снятого капитаном Мортом с борта потопленного гвинейца, под черным гафелем доставлявшего невольников к берегам Америки.

Маленький ефиоп стонал, но не от ран.

Ему было страшно. Он совершено не понимал белых людей.

Он не понимал течения событий, в которые вовлекла его судьба во время той последней несчастной его прогулки по родному гвинейскому берегу. Ему почему-то казалось, что это из-за него белые люди так неутомимо ссорятся, стреляют и убивают друг друга. Он никак не мог взять в толк, что в нем такого хорошего, что эти странные белые ради него забывают сон и отдых?

Аххарги-ю тоже ничего не понимал.

Кто-то ударил канонира кортиком, а выстрел одновременно из двух пистолей довершил дело. Банник с грохотом покатился по окровавленным доскам. Отброшенный выстрелом канонир ужаснул маленького ефиопа не меньше, чем недавнее появление капитанского двойника. А вновь выброшенный из чужого тела Аххарги-ю почувствовал ужасное удушье. Мембраны отбора жгло, сайклы слезились. Чтобы не сгореть в слишком активной для него среде, Аххарги-ю, не раздумывая, вошел в тело только что убитого обрушившимся обломком реи корабельного плотника.

Нападавшие и отбивавшиеся оцепенели.

Они в первый и в последний раз в жизни увидели, как поднимается на ноги труп, у которого, казалось бы, надежно проломлена голова, а обе ноги выше и ниже колен так же надежно перебиты картечью. Отрубленная рука валялась на просмоленных досках палубы, вытекший левый глаз плотника ничего не видел, зато правый вращался. Он ужасно подмигнул остолбеневшему капитану Морту и попытался что-то крикнуть, может: «За королеву!» Но для пущей надежности корабельного плотника коротким копьем тут же пришили к планширу, чтобы впредь такого не вытворял.

Аххарги-ю растерялся.

На протяжении двух минут его уже трижды выбивали из чужих тел.

В этом мире явно не любили двойников, он это понял. Так же не любили тут и покойников, это он тоже понял. Контрабандер, кстати, упоминал схожие случаи. Однажды он сам пытался притвориться Козловым. Хотел почувствовать отношение Козлова к жизни, а получилась какая-то чепуха. Сперва его крепко прижали лицом к мутному зеркалу, а потом били бутылками. Вся триба. Как с ума сошли.

Впрочем, так все и должно происходить, помнил Аххарги-ю.

Ведь существа, еще не вступившие на тропу разума, боятся своих отражений.

Они сердятся, увидев такие отражения в зеркале или в тихой воде, и всегда ведут себя агрессивно.

Неясной для Аххарги-ю оставалась лишь суета, царящая на палубе шлюпа. Картечь, шпаги, топоры. Всякое такое. Может, это они тут размножаются таким вот делением? Аххарги-ю опять нырнул в искалеченное, пришитое копьем к борту тело корабельного плотника. У плотника не хватало руки, но Аххарги-ю за считанные доли секунды успел нарастить казавшуюся ему нужной массу. Раздробленные ноги мертвеца вдруг распухли, грудь сильно выпятилась. Искалеченный мертвец вызывающе возвысился над дерущейся толпой, а рваные клочья дыма, окутавшие палубу, придали ему непомерно грозный вид. Конечно, несколько избыточные уши… Избыточные, избыточные, тут ничего не скажешь… Зато они помогали улавливать многие беспорядочные и непонятные сигналы… «Еще, еще… У тебя так сладко получается…» Обозленная душа плотника путалась в оплывающем сознании, что-то там из него выскребала, ругалась, шипела, никак не хотела отправляться к вонючим серным озерам. В принципе Аххарги-ю ничего не имел против симбиоза, но пуля, выпущенная одним из оборванцев, в панике покидающих палубу «Делисии», окончательно вышибла из плотника душу. Времени больше не было, и Аххарги-ю впрыгнул в одноногого.

Чужие волосы падали на глаза, потная кожа чесалась.

Зато Аххарги-ю получил передышку. Он дышал полной грудью.

В усталом и потном теле одноногого атмосферный кислород уже не опалял Аххарги-ю жгучими факелами. Теперь он мог внимательнее присмотреться к существам, к которым так неожиданно попал. Возможно, на скользкой палубе шлюпа, среди хрипа и рева, в плотном пороховом дыму, под звон железа и сумасшедшие выкрики действительно происходил лишь самый обыкновенный процесс деления, но Аххарги-ю сбивало с толку то обстоятельство, что количество существ почему-то уменьшилось.

И двигаться они стали быстрей.

По крайней мере, покинули шлюп в спешке.

Четыре человека. В индейском поселке они прихватили только самые нужные вещи, в основном пищу, и незамедлительно двинулись по низкому берегу куда-то на запад. Они боялись погони. При этом сумеречное сознание одноногого до предела было насыщено гневом и всевозможными генеалогическими познаниями обо всех его спутниках и всех их прародителях по седьмое, а то и по девятое колено. Вряд ли знания одноногого были точны, вряд ли указанные прародители могли такое длительное время существовать при столь ужасных физических и моральных несовершенствах, но ему, видимо, особой точности и не требовалось.

Аххарги-ю сразу выделил главное.

Например, длинный жилистый человек в кожаных штанах и в грязном нашейном платке считался боцманом и охотно отзывался на имя Нил. Когда-то он жил в Дублине. Точнее даже не в самом Дублине, а в одном из его грязных пригородов с непристойно длинным, непроизносимым названием. Но Нил и не произносил его никогда. На это у него были веские причины. Кровь, которую Нил неосторожно размазал по лицу, к счастью, не была его собственной; просто в горячке боя он кого-то несколько раз ткнул ножом. Стараясь как можно быстрее уйти от брошенной на берегу полузатонувшей лодки, в которой они сами понаделали дыр, Нил ни с того, ни с сего страстно желал оказаться в родном пригороде, хотя, кроме петли и плачущих родственников, его там ничто не ожидало.

Вторым был Сэмуэль Бут, ранее житель Чарльзтауна.

Как все опытные приватиры, Бут любил хватать чужое и страшно не любил терять свое. Сегодня ему не повезло: он ничего не добыл, зато потерял свой палец. Можно было считать, что Бут отделался достаточно легко, все равно потеря его угнетала. Спеша за Нилом, он время от времени для верности поддавал ногой маленькому ефиопу, ножом-мачете прорубающему тропу. Но, покинув ненавистную «Делисию», маленький ефиоп только восторженно вскрикивал.

А длинноволосое существо, в которое вошел Аххарги-ю, злобилось, вязло деревянной ногой во влажной почве и звалось Джоном Гоутом. Оно на ходу жевало табак и изрыгало проклятия на нескольких земных языках. Похоже, ему, как и Аххарги-ю, не нравились спутники, правда, об оставшихся на палубе «Делисии» он тоже нисколько не жалел. Он хорошо знал, что виселица не снится просто так. Водянистый взгляд его засасывал, как морская пучина. Пробираться по каменистому, неровному, кое-где заиленному и густо заросшему папоротником берегу было не просто, – иногда одноногий здорово отставал. Искусственная деревянная нога цеплялась за камни и оставляла след, похожий на отпечаток копыта.

Оглядываясь, Сэмуэль Бут ругался и клал крест здоровой рукой.

Сканируя сознание одноногого, Аххарги-ю никак не мог получить какой-то единой отчетливой картины. Ну да, чужие корабли… ужас… но в неразумных существах всегда много ужаса… Ну да, Джону Гоуту опять повезло. Так он считал. Было время, ему по колено оторвало ногу, но он и тогда и сейчас выжил. Правда, с деревянной ногой по выбленкам не очень-то побегаешь, Джон Гоут приткнулся к канонирам. Никто не знал настоящего его имени, но достаточно было и того, что он поворачивал голову на оклик: «Джон». Не важно, что на этот оклик поворачивали головы еще многие приватиры, Джон Гоут часто успевал повернуть голову первым. За свою потерянную ногу он когда-то получил право получить пятьсот реалов или трех рабов. Боясь слишком быстро пропить так трудно доставшееся ему золото, Джон Гоут выбрал трех рабов, но пропил он их еще быстрее, чем деньги.