Чтение онлайн

Мы не будем останавливаться на дальнейших слияниях и разъединениях этих министерств, поскольку наименования их не дают дальнейших вариантов. Отметим только, что за время существования советской власти, лица, осуществляющие террор правительства над населением, много раз меняли свое название – «чекист», «гепеушник», «энкаведист», «эмведист», «эмгебист» [15], но суть оставалась всё та же.

Всепроникающая деятельность органов государственной безопасности вызвала рождение новых слов и понятий: на каждом предприятии, в каждом учреждении и учебном заведении был свой «спецотдел» или «спецчасть». В армии такой отдел именовался «особым отделом», а во время войны – СМЕРШ’ем (Смерть шпионам):

Всё это были жертвы доносов, жертвы СМЕРШ’а. (П. Пирогов, За курс! Нью-Йорк, Изд-во им. Чехова, 1952, стр. 174).

Отсюда и названия сотрудников этих отделов: «спецотдельщик», «особняк»:

Если всё это дошло до «особняка», не сдобровать. (Там же, стр. 159).

Почти в каждой советской семье член ее или близкий друг прошел через тюрьмы и «концелагеря» то ли во времена «красного террора», объявленного в 1918 г., якобы в ответ на убийство Урицкого и Володарского и покушения на Ленина, то ли в период страшной «ежовщины» (1936-38 гг.) – еще худшего террора, охватившего все слои населения, проводившегося Н. Ежовым [16]в бытность его народным комиссаром внутренних дел, то ли как мнимый «вредитель» в той или иной области народного хозяйства, то ли как «СОЭ» (социально-опасный элемент). Те, кому посчастливилось выйти из тюрьмы, продолжительное время называвшейся ДОПР'ом (домом принудительных работ) [17]или вернуться из ссылки, являлись носителями специфической лексики, утверждавшейся в быту. Конечно, такая лексика не могла быть зафиксирована в советской литературе, кроме тех случаев, когда темой произведения служила пресловутая «перековка» лагерников (как, например, в «Аристократах» Погодина) и где автор вкраплял словечки из лексикона «социально-близких», т. е. уголовников, именовавшихся так в отличие от «социально-опасных», – политических заключенных.

Н. Виноградов в своей работе «Условный язык заключенных Соловецких лагерей особого назначения» (1927) также ограничился лексикой «yрок», и только в эмигрантской литературе, в произведениях бывших заключенных, мы находим фиксацию слов, связанных с советскими местами заключения.

Ю. Марголин в своей книге «Путешествие в страну зэ-ка» перечисляет разновидности таких мест заключения и дает название их обитателей:

Отсюда до Белого моря располагались ИТЛ – исправительно-трудовые лагеря НКВД (стр. 10).

…сеть лагпунктов, перпунктов, трудколоний и ОЛПов (отдельных лагерных пунктов)… (стр. 22).

…лагерные комплексы, или в официальном сокращении Лаги, имеются в любой области Советского Союза (стр. 21). Люди, проживающие в лагере, называются заключенными. Техническое и разговорное сокращение «з/к» – читай – зэ-ка (стр. 20).

Насколько привилось это сокращение свидетельствует и приведенная М. Розановым (см. выше, стр. 278) песнь заключенных:

От Усть-Вымь до Ухты проложили

Путь железный мильоны Зе-Ка…

Там же находим и объяснение термина «спецпереселенец» (стр. 93):

Это, видите ли, особая «социально-правовая прослойка трудового советского народа». Весь европейский (а, наверное, и азиатский) Север кишит такими «спецпереселенцами», вывезенными с Кавказа, Украины, казачьих областей, из Республики немцев Поволжья.

Одна часть спецпереселенцев состоит на учете НКВД и подчиняется своему коменданту, другая приписана к концлагерям и работает вместе с заключенными, получая самую низкую ставку оплаты.

Конечно, находясь в лагере или работая вне его, заключенные находились под неослабным надзором:

За ними стояли вооруженные: это был ВОХР, т. е. стрелки корпуса «военизированной охраны лагерей». (Марголин, см. выше, стр. 18).

Вохровцы защелкали затворами винтовок… (Максимов, Тайга, 137).

Значительная часть заключенных и спецпереселенцев работала на лесозаготовках, страдая не только от голода, холода и непосильной работы, но и от физических мер воздействия:

Метр десятника и был тот «дрын», воспетый в лагерной поэзии, которым не только отмеривали «урок», но и укрощали непокорных. (Розанов, см. выше, 10).

Применяя все, даже самые страшные способы, лагерники старались хоть не надолго попасть в «санчасть», спасти себя от полного изнеможения и истощения:

Я много слышал о «саморубах», но видел впервые. Отрубить себе руку или ногу это значит попытаться спасти жизнь… (Максимов, см. выше, 108).

Большинство же заключенных рано или поздно переходило в трагический разряд «доходяг»:

Шатающиеся от слабости «доходяги», люди, которым оставалось, может быть, всего несколько дней жизни… (Там же, 105).

Я «дошел» на 3-м лагпункте. (Там же, 53).

Как мы видим, глагол «доходить» приобрел новое страшное значение, так же как и глагол «расколоть, -ся»:

«…человек, когда-то пользовавшийся всеобщими любовью и уважением, а теперь, после пыток и нечеловеческих издевательств, «расколовшийся», подписавший страшные самообвинения, оклеветавший десятки честных людей и павший так низко, как только можно пасть, убеждал нас, чтобы как можно скорее вырваться на свободу, не сопротивляясь подписать все, что требуют следователи». (В. Левченко, Молодой советский человек на Западе, Народная Правда, Нью-Йорк, № 13-14, стр. 13).

К ряду старых слов, переосмысленных по новому в связи с деятельностью «органов госбезопасности» прибавилось и приводимое ниже слово:

…заговорили о «подсыпках». Подсыпками у нас называли тех, которых следователи нарочно сажают («подсыпают») в камеры для наблюдения, соглядатайства и провокации. И все мы уверенно считали, что в каждой камере непременно сидит такой «подсыпка»… (Н. Нароков, Рассказ «верного человека», Нов. Рус. Слово, 2 марта 1955).

Зловещее словосочетание «черный ворон» приобрело еще более мрачный смысл. Так стали называть закрытые автомобили, на которых привозили на допрос и увозили обратно в тюрьму арестованных и отправляли на засекреченные кладбища трупы расстрелянных:

Ночью, на «Черном вороне», по глухой лесной дороге отвозили их из подвалов НКВД к заранее вырытым ямам… (Розанов, см. выше, XXIX).

Ю. Марголин отмечает (стр. 278), что «…те самые слова русского языка, которые употреблялись на воле, в лагере значили что-то другое:

На ногах у него «четезэ»: эти буквы значат «Челябинский тракторный завод», т. е. нечто по громоздкости и неуклюжести напоминающее трактор «ЧТЗ» – это лагерная обувь, пошитая без мерки и формы, как вместилище ноги, из резины старых тракторных шин. (Там же, 77).

То же относится и к словам «довесок» – добавочный срок наказания, присовокупленный к первому сроку – и «тяжеловес» – человек, приговоренный к долгосрочному лишению свободы.

Иногда тюремно-лагерный арготизм становится широко употребительным не только среди заключенных:

Ричард Тадеушевич и получил свою «катушку» (десятилетний срок заключения) за упорное стремление печатать свою многотомную работу… (Б. Филиппов, Курочка. Пестрые рассказы, сборник эмигрантской прозы, Нью-Йорк, Изд-во им. Чехова, 1953).