Чтение онлайн

Эта была защита патриархальной жизни против вмешательства современного государства. Но сущность этой защиты находилась не в аристократии, а в крестьянской общине. И именно это привлекло внимание Герцена, хотя теория Гакстгаузена и не убедила его. Он размышлял над тем, сможет ли община долго противостоять силе Beamtenwesen (чиновничества). «Состояние общины», - писал он, «зависит от того, что помещик ее богат или беден, служит или не служит, живет в Петербурге или в деревне, управляет сам или приказчиком. Вот это-то и есть жалкая и беспорядочная случайность, подавляющая собою развитие.» (13 Мая 1843 Дневник Герцена)

Столкнувшись с идеями Гакстгаузена, Герцен увидел, что только если община сыграет свою роль в эволюции российского государства и общества, только тогда её возможное сохранение и развитие может быть оправдано. Его защита патриархальности постепенно превратилась в народнический образ будущего русской деревни.

Но этот образ сформируется только после контакта с Западом и поражения революции 1848 года. Перед иммиграцией Герцен главным образом был озабочен противостоянием славянофилам и созданию чувства духовной и политической независимости в противовес миру официоза. Он думал, что всё остальное должно отступить. Противопоставление народа правительству, которое провозгласили славянофилы как часть их философии, было полностью теоретическим, неспособным к активному политическому развитию, вряд ли побудило бы на глубокое исследование российского прошлого. Это была идеализация происхождения России, основанная на мифах. Это лишь способствовало этнографическим исследованиям, которые сопровождались появлением народничества и которое сыграло такую важную роль в русской культуре, не создавая даже политического движения. Самым важным свойством российской жизни 40-х годов является появление интеллигенции. Белинский обладал большим авторитетом, потому что он знал как возглавить движение, чьим лозунгом было «западничество». Герцен тоже, в годы перед самой иммиграцией, со своим «реализмом», научным взглядом и просвещением, выковал политическое сознание своего поколения интеллектуалов, он дал им глубокое чувство независимости перед властями и государством и это составило их настоящий raison d'etre.

В это время Герцен уже утвердился как писатель, под псевдонимом Искандер, псевдоним который он сохранил на всю жизнь. В 1845 году он прекратил писать памфлеты и «письма» на философские темы и начал свою первую важную литературную работу «Кто виноват?», за которой последовали три коротких рассказа и интересный философский conte Сочинение доктора Крупова О душевных болезнях вообще и об эпидемическом развитии оных в особенности.

Эти работы отличаются интеллигентным и тонким (иногда слишком тонким) равновесием между мыслью и чувством. Дискуссии и автобиографические признания неразрывно связаны. Ясный стиль наполненный поэзией являлся побочным продуктом острого, язвительного ума. Он принял такую литературную форму из-за желания духовной и социальной ясности и из-за необходимости построения новых и более правдивых отношений между собой и другими людьми. В своей автобиографии, написанной уже в зрелом возрасте, он будет менее сдержанным, а здесь он был более резким.

Белинский, после чтения «Кто виноват?», написал ему восторженное письмо, которое стоит процитировать, потому что оно открывает ту самую неопределенность, в которой выразился критик.

«У художественных натур ум уходит в талант, в творческую фантазию,-- и потому в своих творениях, как поэты, они страшно, огромно умны, а как люди -- ограниченны и чуть не глупы (Пушкин, Гоголь). У тебя, как у натуры по преимуществу мыслящей и сознательной, наоборот -- талант и фантазия ушли в ум, {Далее зачеркнуто: а сердце} оживленный и согретый, так сказать, осердеченный гуманистическим направлением, не привитым и не вычитанным, а присущим твоей натуре. У тебя страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столько одному человеку; у тебя много и таланта и фантазии, но не того чистого и самостоятельного таланта, который всё родит сам из себя и пользуется умом как низшим, подчиненным ему началом,-- нет, твой талант -- чорт его знает {Далее зачеркнуто: какой-то незаконнорожденный} -- такой же батард или пасынок в отношении к твоей натуре, как и ум в отношении к художественным натурам.» Письмо Белинского Герцену 6 апреля 1846 года)

И он призвал его больше писать и таким образом раскрыть природу своего таланта для самого себя.

Эти литературные работы Герцена действительно раскрыли что-то очень важное. Так как в них был раскрыт длинный процесс духовного исследования, скрытое озарение личности в поисках правды, весь психологический и религиозный анализ, который сформировал ядро философских дискуссий, которые продолжались более десятилетия. Всё это не было в форме философской системы, но нашло свой выход в литературе. Рассказы Герцена были одними из ранних, хотя и не самыми созревшими плодами урожая великой русской литературы прошлого века. Его книги, хотя ещё и не шедевры, но из работы, которая была побочным продуктом размышлений Искандера, Белинский смог угадать, что рождается что-то действительно великое — мир новой русской литературы. Решающий шаг не был герценовский, но перед тем как покинуть Россию, он помог в немалой степени создать новый интеллектуальный и художественный мир.

Политически, его последние годы в России были менее плодотворны. С возрастающим пылом он обсуждал возможность иммиграции из России и установления прямых контактов с западным миром, и когда он наконец решил иммигрировать - это было главным образом потому, что он почувствовал, что находится в тупике.

Это был риск, присущий всем в движении «западников», к которому он принадлежал и которое в Москве все больше и больше ассоциировалось с ним и с историками Грановским и Кавелиным и такими писателями как Боткин, Корш, Кетчер и другими. Анненков, который принимал участие в этом движении, объяснил лучше чем кто-либо другой основные причины политической импотенции и внутренний распад группы. «У них не было полной продуманной политической формулы. Они обращали внимания на проблемы по мере их поступления и критиковали и рассматривали только современные явления.» (перевод с английского переводчика) Они начали с оппозиции размытой идеологии славянофилов, но не хотели начинать борьбу о более важных проблем, касающихся внутренне-российских дел или культурных отношений России с остальной Европой. Они не хотели становиться пленниками философии истории. Но это «хорошее сознание» западников, как сказал Анненков, в конечном счете оставило их с «пустыми руками». Другими словами, эта группа людей, которая, за исключением Герцена, представляла зарождение русского либерализма середины века, была оторвана от любой политической деятельности, с одной стороны, осознавая моральные проблемы, которые возникнут при сотрудничестве в любом виде с правительством Николая I, а с другой стороны, слишком заучившаяся, слишком измученная попыткой избавиться от мифов и метафизики романтизма, для того чтобы создать новые, активные и эффективные политические идеалы. Таким образом она постепенно уходила все больше и больше в изучение истории, литературный критицизм и изучение обычаев. Безуспешность российского либерализма, даже после Крымской войны, коренилась именно в этом периоде конца 40х. Однако этот уход в исследования все же привел к одному важному результату. Он вдохновил пересмотр проблем российского государства и реформ Петра Великого (проблема, которая интересовала Герцена). Таким образом, это помогло избежать тупика славянофилов и перейти к концепции истории, которая, хотя и создала миф неразрывности и прогрессивной роли государства, тем не менее при помощи Грановсого, Кавелина, Чичерина и особенно Соловьева помогла заложить основу современной русской историографии.

Но Герцен был не больше историком чем писателем-романистом. В нем практичный политик чувствовал невозможность развития либерализма, которое основано на изучении истории. В газетных статьях и личных беседах он поддерживал и рекламировал первые лекции Грановского в Москве, Здесь была та интеллектуальная атмосфера, которую он хотел развить согласно своим убеждениям. Но хотя он многократно пытался, так как был связан чувствами и дружбой с этой группой российских друзей, он в конце концов нехотя решил, что невозможно вывести дискуссии на необходимый уровень.

Мы мало знаем о ранних дебатах 1846 года, главным образом из-за нехватки документов. Описание, данное Герценым в «Былое и думы» имеет большой человеческий интерес, но содержит более личного чем политического. Письма и описания других отрывочны.

Тем не менее, вероятнее всего, обсуждавшиеся проблемы можно свести к трем.

Первая, позиция относительно народа. Эти дебаты были похожи (хотя в России больше обсуждались обычаи и моральные проблемы) на дебаты в Берлине в то же самое время в среде левых гегельянцев, дебаты об взаимоотношениях между революционерами и народом. Они опять рассматривали проблему народности. Грановский говорил, что сочувствует позиции славянофилов. Таким образом он отказывал или в любом случае ограничивал дискуссии, которые с ними проводились. Белинский хотел придать народности значение близкое к «патриотизму» как оно понималось в Западной Европе. Боткин мудро резюмировал все эти идеи следующим образом:

«Славянизм не произвел еще не одного дельнаго человека: это — или цыган, как Хомяков, или благородный сомнамбул Аксаков, или монах Киреевский, это — лучшие! Но между тем славянофилы выговорили одно истинное слово: народность, национальность. В этом их великая заслуга... Вообще, в критике своей они почти во всем справедливы...Как только выступают они к положению, - начинаются ограниченность, невежество, самая душная патриархальность, незнание самых простых начал государственной экономии, нетерпимость, обскурантизм и проч.» («Анненков и его друзья: литературные воспоминания и переписка 1835-1885 годов» стр. 538 1892г )

В этой смеси понимания и критицизма, Боткин признается, что западники не решили и даже не начали рассматривать проблему интеллигенции и народа, которую романтические славянофилы по крайней мере признавали фундаментальной.

Второй и гораздо более важный вопрос был в роли буржуазии в будущей политической жизни России. Это была реакция на социализм, которая вдохновляла умы людей в начале 40х; признак зрелости, следуя за молодым и полным энтузиазма утопизмом тех лет. Но для Герцена, это неизбежно представлялось как отказ от тех самых идей, которые он сейчас пытался сформулировать. Западники на самом деле все более и более подпадали под влияние истории Франции и роли tiers 'etat (третьего сословия). Их видение будущего политической жизни России было вдохновлено концепцией буржуазии, к которой Гизо, Тьерри и другие пришли разнообразными способами. Естественно, что именно Грановский, историк, критиковал утопизм западников. «Социализм», - говорил он, - «чрезвычайно вреден тем, что приучает отыскивать разрешение задач общественной жизни не на политической арене, которую презирает а в стороне от нея, чем и себя и ее подрывает» («Т.Н.Грановский и его время. Исторический очерк» Чешихин В.Е стр. 288)

Дискуссия чаще всего представляла собой столкновение различных идей, а не исследование ситуации. Но постепенно покрывая новую территорию, она стала предвидеть будущие проблемы. Члены группы фактически начали задаваться вопросом, хотя все-еще не совсем четко, стоят ли они перед буржуазным периодом или таким, в котором социалистические идеи могут быть реализованы.

Третья проблема в мемуарах Герцена по своему характеру философская. В своей борьбе против романтизма он пришел ко взглядом все больше похожим на взгляды Вольтера и Дидро. Это были главные имена в горячих дискуссиях с Грановским, который хотел сохранить веру в бессмертность души и спиритуализм, который нелегко было описать, но у которого были сильные эмоциональные корни. Поэтому неудивительно, что Фейербах вскоре стал камнем преткновения, из-за которого разделились западники.