Чтение онлайн

Перед моим выходом за порог отец слегка обнял, приободрил меня и неловким движением вложил мне в руку тридцать рублей: это тебе, сынок, на первое время. Деньги по тем временам не слишком большие, но я-то знал, как они достаются.

Москва. 2-я Бауманская улица, дом 5. Расспросил о приёмной комиссии. Там разыскали в списке поступающих мою фамилию и вскоре разместили со многими, такими же, как я, в одной из институтских аудиторий. В группе абитуриентов, где я оказался, было 36 человек. В институте тогда было шесть факультетов — три гражданских и три военных. Такое соотношение вполне отражало то внимание, которое государство уделяло оборонному делу. Три военных факультета имели буквенную индексацию: «Е» — артиллерийский, «О» — бронетанковый, «Н» — факультет боеприпасов. На факультете «Н» я и сдавал экзамены по семи предметам. Сочинение по литературе, русский письменный, математика, химия, физика, иностранный язык, история ВКП(б) — вот перечень дисциплин, по которым шли испытания в течение целого месяца. Отбор, надо определённо сказать, был и строгим, и жёстким. В итоге из 36 поступили только четверо. В их числе оказался и я.

Учёба моя началась первого сентября 1938 года и потребовала с первых дней большого напряжения и времени. Мы готовились с однокурсниками к лекциям, делали домашние задания в читальном зале библиотеки института до его закрытия. После школы, более размеренной жизни в небольшом городке было трудно приноровиться к иному темпу жизни, к московским расстояниям. В общежитии мы поселились в комнате № 145. Третьим в комнате был мой сокурсник Довмонт Клименко, с которым у нас за все годы учёбы сложились товарищеские отношения. Студенческая жизнь факультета была бурной и в то же время подчинённой строгому распорядку. Впрочем, в её обычное русло порой вливались события, которые на какое-то время вносили весёлую или, напротив, драматическую ноту. Один анекдотический случай довольно долго ходил из уст в уста и вызывал у всех смех. Был у нас заведующий кафедрой «Детали машин» — профессор Михаил Алексеевич Саверин. Специалист высочайшего уровня. Нам говорили, что когда-то, ещё в двадцатые годы, его приглашали на работу в Германию главным инженером на один из крупповских заводов. Но он остался в России, впоследствии стал основателем учения о взаимозаменяемости деталей машин и технологии машиностроительного производства, организатором стандартизации советского машиностроения, был отмечен высокими государственными наградами, Сталинской премией. Предмет был не из лёгких. У Саверина почему-то сложилось стойкое убеждение, что женщина-инженер — нонсенс. И на этой почве он, как-то просматривая чертежи одной студентки, обратил внимание на несоответствие одной проекции другой. Он попросил девушку циркулем замерить проекцию. У студентки что-то не получалось, и она пыталась объяснить, что у неё в готовальне оказался плохой циркуль, что у него очень трудно расходятся ножки. Речь шла о чертёжном инструменте, но Саверин в запале произнёс тираду в адрес отличницы: «Что же вы, голубушка, дожили до двадцати лет, а ножки развести не можете…» Только когда сидевшие в аудитории на экзамене студенты взорвались от смеха, а девушка вдруг вспыхнула красным цветом, Михаил Алексеевич понял всю двусмысленность своей фразы. Подождал, пока смех поутихнет, потом строго кашлянул и невозмутимо продолжил экзамен с той же требовательностью. Студентке он поставил… тройку.

На первых трёх курсах программа была для всех одинаковая и включала общую инженерную подготовку. Следующие два с половиной года изучали специальные предметы, а затем преддипломная практика и защита дипломного проекта. Без преувеличения скажу: учебный процесс был организован превосходно. Продуманно сочетались теория и практика. Мне, молодому парню из провинции, открылась страна. После первого курса с группой студентов мы поехали на Украину. Через Харьков, Дебальцево в Сталино (ныне — Донецк). Там на окраине города работал — это был 1939 год — «номерной» завод по производству боеприпасов. Надо отметить, что предприятие удивило большим количеством новых станков. Это был результат довольно тесных экономических отношений с Германией в то время. Как студенты факультета боеприпасов мы за дни практики освоили весь цикл создания изделий — технологический и производственный. Помню, одна из мелких операций на производственной линии никак у нас не получалась, что вызывало раздражение на самих себя. Мастер участка заметил нашу неловкость и потом пояснил: а вы, ребята, поглядите. Видите, у нас на этой операции работают одни женщины, не считая вас, практикантов. Тут всё просто. Мы давно поняли, что там, где работа требует кропотливости и терпения, только женский характер поможет. Месяц работы на заводе прошёл быстро, мы написали отчёты и с чистой совестью поехали по домам. Другая поездка на практику в Невьянск, на механический завод, кроме учебных познаний дала возможность увидеть легендарные уральские места.

Устоявшийся ритм тогдашней жизни всей страны и моей, конечно, разрушила война. В тот трагический воскресный день 22 июня 1941 года наша группа — я был её старостой — должна была сдавать один из последних сессионных экзаменов, по теории резания. Мы уже пошли в институт, вышли на улицу, когда вслед за нами выскочил дежурный по общежитию и закричал, чтобы мы срочно вернулись. Сейчас по радио будет передано важное правительственное заявление!..И вот выступление В. М. Молотова, тяжкие, как камни, слова о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз и призыв к защите своего Отечества. В тот же день столица забурлила. Почему-то запомнились одно наблюдение и одна мысль, которые овладели мною в первый день войны. После официального сообщения о начале агрессии в тот день я больше не видел на лицах людей улыбок, все стали строгими, сосредоточенными. И другое понимал, что нам, волею судеб оказавшимся вдали от горячих боёв, предстоит в короткое время перестраивать всю свою жизнь на другой, военный лад, но все равно нам будет несравненно легче, чем тем, кто в те минуты уже дрался и погибал под натиском вероломного врага. И кому предстояло драться и завтра, и послезавтра, и через неделю и, может быть, погибнуть…

На второй день войны я подал заявление о зачислении меня добровольцем в действующую армию. Мне тогда было неполных двадцать лет. Такие заявления принимали в райкомах партии. У нас это был Бауманский райком. В полной уверенности, что меня зачислят в народное ополчение, я ждал решения в отношении себя. Второго июля началось формирование ополчения в Москве. Я собрал вещи. Брат пошёл провожать меня. В рюкзак положил комсомольский билет, маленький русско-немецкий словарь, который и сегодня лежит у меня на книжной полке. Но меня после беседы попросили вернуться обратно. Объяснили, что в отношении студентов будет специальное решение правительства. Действительно, через несколько дней вышло соответствующее распоряжение Сталина, который уже был наделён всеми высшими полномочиями. В соответствии с ним в нашем институте призывались в действующую армию студенты первого и второго курсов. Третий курс оставался в институте для продолжения учёбы. Старшекурсники направлялись для работы на промышленные предприятия в качестве инженеров по специальности.

До начала учебного года оставалось почти два месяца. Но это по меркам мирного времени, а тогда мы понимали, что вряд ли в первый осенний день вновь войдём в аудитории и начнём слушать лекции. Мы жаждали активности, хотелось что-то делать против немцев. Мощная волна патриотизма подняла всех и требовала действий. К нашей радости, нас не оставили без дела. Из трёхсот студентов Бауманского института был сформирован специальный строительный батальон и направлен в прифронтовую зону на строительство оборонительных сооружений. Это было уже 30 июня.

Высадили нас посреди леса километрах в десяти от станции Снопоть, у деревни Загляжья Слобода. Нашему батальону была поставлена задача — участвовать в строительстве главной линии обороны вдоль реки Десны на глубине десять километров от переднего края. Быстро разместились в деревне, в ригах — так здесь называли сараи. Такие же риги по окраинам деревни разбирали по брёвнышку и, копая ямы, сооружали ДЗОТы — дерево-земляные огневые точки и сдавали военным, которые с этих позиций проводили пристрелку на местности. Но самыми тяжёлыми были земляные работы. Наш батальон скальпировал берег реки, чтобы не было ни веток, ни кустов, сооружал противотанковый ров. Режим дня был жёстким: подъём в четыре утра, отбой в одиннадцать вечера. Поначалу была норма на человека по семь кубометров земли, потом она возросла до десяти. Руки порой не держали лопату. Но наши командиры подгоняли: немцы наступали очень быстро. Снабжение у нас было по тому времени хорошее. Продукты нам привозили из Москвы, подвоз был организован институтом. К нам даже приезжали московские парикмахеры. Охрану батальона несли свои же ребята. Они были без оружия, но рядом располагалось армейское подразделение, и при необходимости его бойцы могли придти на помощь. Потом привоз продуктов из Москвы прекратился. Стали вводить ограничения. Как-то достали несколько мешков муки, она оказалась почему-то с песком. Испекли хлеб, и песок скрипел на зубах, но с голодухи даже такой хлеб казался очень вкусным.

Мы заканчивали свой участок обороны, лето уже близилось к концу, ночи становились темнее и холоднее. Уже явственно слышалась канонада с запада. Приближался фронт. На нашу позицию несколько раз налетали фашистские самолёты. После одного из авиационных налётов мы собрали остатки немецких бомб. В какой-то мере ощущали себя специалистами, ибо с пониманием рассматривали и определяли тип бомбы, по искорёженным осколкам пытались установить степень чувствительности контактного взрывателя, обсуждали схемно-конструктивные особенности боеприпаса. Числа пятого-седьмого сентября в наше расположение приехал офицер и сказал, что поступил приказ вернуть нас в Москву. К концу намеченного дня отъезда мы собрались, построились в колонну, открыли проходы в нами же установленных проволочных заграждениях и пошли по противотанковому рву по направлению к лесу и далее к станции. В это время на наши головы обрушились два несчастья. Пошёл обильный довольно холодный дождь, и одновременно началась артиллерийская дуэль наших и немецких дальнобойных батарей. Нам дали команду остановиться. Так мы и стояли промокшие и продрогшие минут сорок, пока стрельба стихла, и вой снарядов над нами не прекратился. Потом лесом мы шли к станции, иногда останавливались для отдыха. Высоко в небе нередко гудели моторы бомбардировщиков — немецкие самолёты летели на Москву. Кто-то пытался затянуть песню. Но его не поддержали, не было песенного настроя в этот момент у сотен людей, переживающих отступление. Стемнело, и осенний мрак под низкими облаками сгустился, так что не было видно на расстоянии вытянутой руки. Поступила команда положить каждому руку на плечо шедшего впереди. Шли лесом буквально на ощупь. Впрочем, студенческая изобретательность и здесь помогала. На одном из привалов кто-то заметил в траве светлячков. Собрали несколько штук и прикрепили к спинам тех, кто шёл в первых рядах.

Пока мы ждали вагоны на станции, стали свидетелями тяжёлой сцены, которая разыгралась на наших глазах. Раздались крики, и мы увидели, как женщины, сидевшие недалеко от нас со своими маленькими детьми, вдруг сорвались с места. Они все побежали к группе военных с оружием, среди которых стояла молодая женщина. Именно на неё Они внезапно набросились, повалили на землю и начали бить и терзать. Военные, а это, оказалось, были часовые, с большим трудом отбили поваленную женщину. Вскоре прояснилась причина происшедшего. Избитая женщина была предательницей, немецкой шпионкой и была выслежена и поймана на станции. Этим и объяснялась вспышка ярости женщин, столь велика была ненависть к фашистской пособнице.

Мы вернулись в Москву 10 сентября. Внешний вид города почти не изменился. Сколько мы видели и слышали на Десне фашистских бомбардировщиков, рвущихся к столице, но следов разрушений в городе почти не было видно. Значит, хорошо действовала система противовоздушной обороны. И это сказывалось на состоянии духа людей. Помню настрой многих москвичей — достаточно уверенный взгляд на положение вещей, хотя ежедневные сводки говорили, что ситуация становится всё более угрожающей.

Объявили об эвакуации института в Ижевск. Уезжали с Казанского вокзала 20 октября. На мне, как на старосте, лежало немало обязанностей по организации отъезда. Все члены нашей группы были ребята. Но на вокзал с нами вместе пришли наши знакомые — четыре студентки из соседнего Московского энергетического института. В результате неразберихи в их вузе девушки не смогли выехать из Москвы. Наше руководство согласилось включить их в эвакуационный список бауманцев. Их даже поставили на довольствие, и это я расцениваю как важное свидетельство того, что тогда в столь трудное время даже посторонний человек вполне мог рассчитывать на поддержку. В день отъезда, помню, приехал на вокзал с двумя разрешёнными чемоданами, в которых вперемешку лежали книги и немногие личные вещи. Пока бегал, устраивал нашу группу в выделенный вагон, от двух чемоданов остался один То ли украли, то ли он просто затерялся, не ведаю. Впрочем, особенно не переживал. Мысли были устремлены вперёд — как-то мы устроимся на новом месте и на сколько времени?

Приняли нас в Удмуртии хорошо. Разместили по частным домам. Мы с братом Виктором поселились у пожилой семейной пары в небольшом доме по улице Азина. Спали на полу. Почему-то запомнилось, что, когда хозяева топили печку, с потолка, крашенного масляной краской, падали капли воды. Это был обычный конденсат. Всё тогда делалось без проволочек. Уже на следующий день, как и все, я приступил к работе токарем в цехе № 81 Ижевского механического завода № 74 Наркомата вооружений, а брат работал токарем на инструментальном участке в цехе № 72. Вот когда пригодились навыки работы на станках, полученные на практике. От дома до завода и института, где мы продолжили учёбу, было три километра. Ерунда в хорошую погоду, а вот в морозы под 30 градусов, которыми была отмечена поздняя осень и начало зимы 41-го года, приходилось преодолевать это расстояние вприпрыжку. На рабочем месте было тепло. За смену я обтачивал четырнадцать стволов для противотанковых ружей.