Чтение онлайн

Подавляющее большинство населения Российской Федерации составляют русские, и, несмотря на присутствие в стране заслуживающих внимания национальных меньшинств, она не может считаться классическим многонациональным государством вроде того, какой Россию представляли в XIX в. [14] Для правящей элиты, «стремящейся оправдать свою политику постоянным поиском основ самобытности, которая, выйдя за пределы академических кругов, превращается в геополитическую идею с некоторыми отличиями» [15] , этот вопрос остается важным.

Первая составляющая русской самобытности – это огромные просторы и протяженность территории, которую сразу подчеркивают географы и путешественники. Анатоль Леруа-Болье замечает, что Россия может без труда вместить одиннадцать Франций [16] . Какими бы ни были режимы и идеологии, для самих русских «русская земля» является частью исполненного мистики космического пространства (что-то вроде «духа народа» немецких романтиков), вдохновлявшего поиски «славянофилов». На этой «российской земле» цари станут проводить политику «русификации», призванную создать однородную нацию, игнорируя тот факт, что «великороссы» составляют едва ли половину населения империи – ведь известно, что украинцы и белорусы в те времена никогда не воспринимались в качестве «меньшинств». Недоверчиво и даже враждебно настроенные по отношению к «нации», которую они считали обыкновенной надстройкой, несущей народам отчуждение, большевики решили заменить «империю» «Союзом Советских Социалистических Республик», пообещав им автономию, но сохранив многозначительную двусмысленность, поскольку самобытность этих республик прежде всего определяется их «социалистическим» «советским» характером [17] . Народный комиссар по делам национальностей в первом правительстве большевиков, грузин Сталин, парадоксальным образом станет тем, кто на деле сможет воскресить, прикрываясь Второй мировой войной, «великорусский шовинизм», иначе говоря – русский национализм. Элен Каррер д’Анкосс резюмирует этот эволюционный процесс, замечая в своей книге «Расколовшаяся империя» [18] , что для покоренных народов «русское господство, некогда абсолютное зло, затем зло относительное, затем незначительное, стало абсолютным благом» для советского государства. В 1945 г. Сталин сможет произнести тост «за русский народ, народ-победитель, главенствующую нацию СССР». После его смерти и после завершения хрущевского периода режим пытается выдвинуть на первый план концепцию «советского народа», новой исторической общности, призванной преодолеть самобытность разных народов, внесших свой вклад в ее создание [19] .

Распад СССР полностью переворачивает все преобладавшие до тех пор представления, и если Борис Ельцин претендует на роль того, кто освободит русских от бремени империи, то либеральные советники президента в начале 1990-х вообще не заботятся о русской самобытности. Русский патриотизм станет общим знаменателем для всех оппонентов шоковой терапии и построения России по западной модели. Термин «патриотизм» оказывается предпочтительнее, чем «национализм», и, вновь набирая силу, он приобретает положительный оттенок. Одновременно с этим некоторые интеллектуалы круга Глеба Павловского начинают задумываться над тем, каковы могут быть условия «возвращения России» и реставрации власти, необходимой для «завоевания» новых сфер влияния. Эти размышления предшествуют приходу во власть Владимира Путина и подготавливают этот приход. В 2007-м в своем мюнхенском выступлении российский президент формулирует желание страны восстановить главенствующую роль в мировых процессах. Там же он признает «инаковость» России, таким образом цитируя название книги Павловского [20] . Смысл инаковости состоит в отказе от формальной функциональности, присущей западным демократиям, утверждении собственно русской духовности, оправдывающей союз государства и Православной церкви, отказе от различных проявлений западного «декадентства» – от признания прав гомосексуалистов до провокаций художественного авангарда. По теме российской инаковости рекомендуется перечитать философа Николая Бердяева (1874–1948), в свое время предложившего мировую интерпретацию русской истории, показав «силовые линии», обеспечивающее ее единство. Согласно университетскому профессору Фрэнку Деймуру, Бердяев считает, что глубинная русская основа – это религиозность, являющаяся ключом к пониманию сплоченности России и позволяющая стране надеяться на ненасильственный выход из большевистского тупика. История имеет смысл только в своем результате – повторении всего и вся, и этот процесс, по мнению философа, может быть обращен в «чувство русской общности». Вспомним, что славянофилы думали о «соборности», этой русской практике единения, обеспечивающей не только мирное существование, но правду и справедливость. У России историческая роль: она призвана явить миру принцип «богочеловечества», что должно способствовать примирению Востока (религиозный принцип) и Запада (гуманистический принцип), разделившихся и вошедших в конфликт с момента возникновения в XVI в. гуманизма. Однако «русская идея» стала общим местом, постоянно используемым как доказательство российского национального партикуляризма, оставляющее в стороне универсалистское мышление Николая Бердяева. Русская инаковость стремится нащупать свои корни в давнем и не столь давнем прошлом, в котором чтут не только Сталина, победителя во Второй мировой войне, но и белого генерала Деникина, подлинного русского патриота. Основываясь на памяти и общих территориальных представлениях, на осознании «различий», присущих России, идея национальной самобытности в последние годы в равной мере опирается на доводы об обязательной мощи государства, являющегося гарантом – с холистической точки зрения – территориального единства, о необходимой связи между властью и народом и, в конце концов, о социальной гармонии. Двадцать лет спустя после исчезновения СССР кажется, что идеологические усилия московских управленцев принесли свои плоды, позволив возродить самобытность, являющуюся необходимым условием «возвращения России».

Отсылка к язычеству в исследовании, направленном на выявление различных аспектов русской самобытности, может показаться удивительной, поскольку термин, кажется, восходит к обрядам и верованиям, существовавшим давным-давно. Однако некоторые авторы, такие, как Владимир Пропп [21] или Франсис Конт [22] , показали, как архаические корни, связывающие человека с миром, сохранялись среди российских крестьян до совсем недавнего времени и насколько некоторые идеологические «рудименты» свидетельствуют о распространении ряда собственно русских представлений. В «Религии русского народа» [23] большой знаток России Пьер Паскаль вводит различие между религией, народными верованиями и культурой элиты, воспитанной на Западе, и утверждает, что первая легко поддается описанию, поскольку относится к большинству, все еще связанному общими традициями и проявлениями. Выходя за пределы различных наблюдений этнографического характера, относящихся к суевериям, ритуалам и крестьянским праздникам, он отделяет часть «верований», хоть это не всегда легко, от обрядов, прежде зависевших от игры или социального ритуала и утративших всякое сакральное содержание. Тем не менее он показывает, что единственный дохристианский элемент, длительное время, не всегда явно, сохранявшийся в вере русских людей, – это вера в силу и святость земли: «По правде говоря, это естественное, но по-прежнему языческое ощущение связано с землей-кормилицей, чья неиссякаемая энергия год от года мистическим образом расходуется и восполняется вновь, землей, которая поддерживает человека и в которую он затем уходит. Она не персонифицирована, не обожествляема, не окружена легендами, не прославляема в рамках культа – все это указывало бы на прямое наследие язычества. Однако мы можем предположить, что она чиста, и ничто нечистое не должно ее осквернять». По мнению автора, речь идет о христианских чертах общей народной религии, которая может быть квалифицирована как «космическая». Эта религия в довольно большой степени предполагает мистическую связь между человеком и природой, необходимую для прославления силы Божьей. Только в середине 1960-х гг. городское население в России стало преобладать над сельским, что подтверждает существование в стране на протяжении долгого времени весьма многочисленной крестьянской массы, которой удавалось сохранять традиции и обычаи, охарактеризованные Георгием Федотовым как «славянские, языческие черты русской души». Это отсылка к ментальной Вселенной, существовавшей в представлении народных крестьянских масс от эпохи Средневековья до конца XIX в. [24] «Разочарования миром», постигшего Запад, в России не случилось – оно коснулось лишь правящих кругов в эпоху Просвещения и в XX в. Первоначально победоносное христианство, утверждавшееся на Руси в течение X в., должно было соперничать с прежними верованиями, а различные культовые сооружения – церкви и монастыри – строились в местах, прежде посвященных языческим божествам, но эта эксплуатация былой сакральности выходит за рамки простой замены одного культа другим. Как отмечает Франсис Конт [25] , «вклад христианства был фундаментальным, поскольку оно перевернуло и обратило языческую землю в новую веру. Его сила заключалась в том, что оно позволило сначала элите, а затем и народу обрести то, чего не могло дать язычество: чувство Истории – посредством замены циклического представления о времени линейным, структуру власти – благодаря появлению различных иерархий, а также чувство Государства и серьезные организационные возможности. Кроме того, христианство привнесло ощущение присутствия на политической сцене, способствовавшее возвеличиванию Бога, единого на небе, как князь в своем княжестве». В отличие от классического античного многобожия, постепенно вытесненного из умов во время христианизации Римской империи, славянское язычество оказалось очень жизнестойким, и черты некоторых богов трансформировались в образы святых. В мире русского крестьянства сверхъестественное все еще присутствует в чувственной Вселенной, на «латинском» Западе эта особенность исчезает в период Контрреформации. Долгое время старые языческие боги, превратившиеся в святых, сохранялись в представлениях людей в качестве покровителей, и Анатоль Леруа-Болье может констатировать в конце XIX в.: «…многобожие сохранилось именно в культе святых. Забытые славянские боги не исчезли с русской земли» [26] . Продолжающиеся отправления домашних ритуалов и заклинания, обращенные к силам природы, могли быть перенесены на святых, что свидетельствует о существовании в течение долгого времени «двойной веры», определяющей синкретический характер крестьянских верований. Византийская церковь не смогла в той же степени, в какой это удалось Католической церкви на Западе, искоренить обряды и обычаи, существовавшие до принятия христианства, и низкая религиозная культура священников способствовала упрочению консерватизма мужиков, которые могли одновременно исповедовать православную веру и прибегать к архаичным ритуалам – верованиям, основанным на использовании магии. В некотором роде христианский культ остался внутри церкви, где церковнославянский, язык литургий, заменил русский – тогда как языческие верования, все, унаследованное от прежнего язычества, помогало крестьянам быть единым целым с окружающим их миром. Как пишет Франсис Конт, сосуществование двух мироощущений может объяснить тот факт, что во время праздника в честь святого Георгия крестьянин ставил перед иконой, изображающей битву святого воина со змеем, две свечи: «одну – святому, другую – змею…»

В настоящее время многие россияне пребывают в поиске своих корней, стараются понять и идентифицировать эту «религию предков», воспринимаемую ими как часть их самобытности. Речь идет о феномене, который может вдохновлять писателей, но который также используется российскими националистическими движениями, издающими газеты вроде «Наследия предков», название которой отсылает к немецкой «Аненербе» нацистского периода. Российские неоязычники во имя изначальной славянской (или «арийской») религии пытаются использовать универсализм больших монотеистических вероучений и стремятся придать своим представлениям о национальной самобытности статус высокого духовного измерения. Вернувшееся позднее к православию, националистическое движение «Память», достигшее апогея своего влияния в момент распада СССР, изначально было ориентировано именно в этом направлении. Под видом культурных объединений или религиозных групп, представлявшихся таковыми, на протяжении последних двадцати лет процветали несколько десятков «неоязыческих» кружков, среди которых русское освободительное движение «Доброслав», «Внутренний предиктор СССР», смесь сталинизма и язычества, с большими региональными отделениями в Рязани, Санкт-Петербурге и Омске. Ностальгирующие по «Золотому веку», утраченному с появлением христианства, эти носители веры, находившиеся также под влиянием ариософии и эзотерики, призывают к началу новой эры – эпохи сверхчеловека, который сможет преодолеть неизбежно грядущий Апокалипсис. Православные иерархи осудили эти «брожения умов», однако сторонники неоязычества, враждебно настроенные по отношению к протестантизму, католицизму и иудаизму, иначе относятся к православному modus vivendi (образу жизни), поскольку полагают, что он отчасти является свойством русской души.

Любопытно, что некоторые националистические мусульманские общества, особенно в Татарстане, соблазнились «тенгрианством», имеющим доисламские тюркские корни. Ответное эхо «молодой» культуры и частая засылка своих членов в другие группировки, практикуемая радикальными националистическими движениями, такими, например, как национал-большевистская партия писателя Эдуарда Лимонова или крайне антизападные объединения, формирующиеся вокруг сторонника евразийства Александра Дугина, подтверждают активность этих различных групп. Евгений Мороз предложил очень интересную интерпретацию этого феномена в тексте под названием «Неоязычество, этническая вера, контркультура или политическая разведка?», размещенном в книге Марлен Лярюэль: «…Мы можем лишь отметить, что в последнее десятилетие неоязыческие идеи стали ощутимой силой, которая заняла свое место в культурной реальности современной России. Все еще остается значимым вопрос о советском бэкграунде этих движений. Марксистско-ленинское образование, практиковавшееся в СССР, всегда отличалось глубоко мистическим характером. Мысль, что история отвечает глубинным законам, достаточным, чтобы постичь смысл настоящего и частично предсказать будущее, вносит путаницу в различия между наукой и магией. Оказалось ли множество людей, получивших образование в этом духе, психологически готовым принять эти одновременно мистические и псевдонаучные идеи? Особенно это актуально в отношении интеллектуальной и политической элиты. Груз атеизма, вероятно, также играет важную роль в этих поисках духовности, которая не требует ни регулярных совершений религиозных ритуалов, ни теологического бэкграунда и ограничивается лишь возвеличиванием нации и матери-земли. Тем не менее этого советского наследия недостаточно, чтобы объяснить рост числа сторонников неоязычества среди молодежи, чего почти не было при предыдущем режиме. Эти сторонники осуждают главные мировые религии и доказывают необходимость верований, опирающихся на национальные идеи, определенные территории, традиции и историю народа. Выдвигая свои притязания на этническую веру, неоязычники показывают, насколько сложно им принять западное влияние, распространяющееся на постсоветском пространстве и ставшее следствием развала Советского Союза, который, несмотря на декларируемый воинствующий атеизм, не отвечал бы возрождающимся формам национализма» [27] .

Один из компонентов самобытности, а также элемент культурного и геополитического влияния, русский язык стал базовым фундаментом этногенеза русского народа, тем «цементом», который позволил объединить внутри царской империи, а затем советской вселенной народы разного происхождения. Он восходит к единому праславянскому языку, местные разновидности которого не заставляют усомниться в общности их корней. Массовые переселения народов, потрясшие Евразию в середине первого тысячелетия нашей эры, разбросали славянские племена по восточной части Европы, и праславянский язык исчез, дабы способствовать рождению трех языковых групп. Западнославянская группа впоследствии разделилась на чешский, словацкий и польский языки. Южнославянская группа изначально представляла собой язык балканских племен, из которого произошли сербскохорватский, словенский, болгарский и македонский языки. И наконец, восточнославянская, или «старорусская», группа дала миру три самостоятельных языка: малороссийский, названный затем украинским, белорусский и великорусский, наш современный русский язык. Этот последний – благодаря утверждению Москвы на просторах будущей Российской империи – стал общеупотребительным языком. Русский литературный язык вобрал в себя многочисленные элементы славянских языков. Его предшественник, старославянский язык, в IX в. стал языком богослужений после служения миссионеров Кирилла и Мефодия, отправленных византийским императором крестить славян (имя первого из них дало название типу письменности, применяющейся для записи слов в славянских диалектах). После утверждения этого языка реформа правописания, предпринятая в 1708 г. Петром Великим, и выработка Михаилом Ломоносовым строгих грамматических правил в середине XVIII в. способствовали окончательному формированию русского литературного языка и постепенному его успешному распространению. Утверждение национального чувства в начале XIX в. – «Золотого века» России – отразил Карамзин в «Истории государства Российского», а быстрое распространение грамотности превращает этот язык в сильнейший элемент самобытности, несмотря на то что россияне осознают себя подданными государства, уходящего своими корнями в далекое прошлое.

Согласно знаменитой формуле Сергея Уварова (1786–1855, министр просвещения в 1833–1849), Россия опирается на православие и царскую власть, что находит отражение в чувстве «народности», усиленном существованием общего языка. Литературное наследие, которым обладают россияне, способствует укреплению общности, отраженной в языке. Приобретший национальный характер в царскую эпоху, этот язык, казалось, должен был утратить его в первые послереволюционные годы, поскольку интернационалист Ленин не хотел выделять ни один из языков, распространенных на территории создаваемого тогда Советского Союза, чтобы избежать «национал-шовинизма». При Сталине все стало иначе. Грузина Иосифа Джугашвили вряд ли можно считать сторонником русского шовинизма или панславистской идеологии, однако он примется способствовать – особенно в годы Второй мировой войны, когда призовет на помощь православие и знаковые фигуры Александра Невского или Кутузова, – укреплению национального великорусского чувства и национализма, ставшего его следствием, которому «маленький отец народов» всячески потворствовал. В мае 1950 г. статья в «Известиях», озаглавленная «Великий русский народ», утверждает: «…русский народ создал могучее государство, собрав в кулак все русские территории от Балтики до Тихого океана и от Черного моря до арктических морей. Русский народ является мощным ядром, вокруг которого собрались и развиваются остальные народы и народности». Эта главенствующая роль, возложенная на русский народ, связана с возвышением его языка.

Согласно филологу Тимофею Ломтеву, «русский язык – инструмент самой передовой цивилизации, цивилизации социалистической, самой прогрессивной науки; это язык мира и прогресса… Русский язык великий, богатый и могучий, он – инструмент самой передовой цивилизации в мире. Из его неисчерпаемых сокровищ создается живительный эликсир, которым питаются национальные языки народов СССР; он создан с любовью всеми народами великого Советского Союза, видящими в нем могучий инструмент своего культурного развития и социалистического преобразования» [28] . Подобные академические рассуждения о достоинствах русского языка делаются параллельно с репрессиями, направленными против «космополитов», стремящихся к сохранению «языковых меньшинств», таких как украинский и прибалтийские языки. Главенствующая роль русского языка одновременно закрепляется использованием кириллической письменности, хотя споры о возможном применении латинского алфавита продолжаются до 1927 г. Однако выбор кириллицы, в том числе для записи диалектов и тюркских наречий Средней Азии, позволяет, как думают в Москве, облегчить доступ к изучению русского языка. Главенствующее положение этого языка на советском пространстве не оспаривается вплоть до распада СССР, который, разумеется, приведет к появлению радикально новых условий и поставит вопрос о том, какой язык должен теперь занять его место. Согласно Давиду Тертри, «русская ойкумена столкнулась с беспрецедентным процессом распада, охватившим бывший СССР. Он сопровождался значительными ограничениями влияния в рамках СНГ – горизонтальным (территорий, где преобладал русский язык) и одновременно вертикальным (сферами его использования) [29] ».

Если рассматривать ситуацию с региональной точки зрения, то европейская часть бывшего СССР в значительной степени «русифицирована» – русским языком пользуются четыре пятых всех белорусов и две трети украинцев; напротив, грузины – менее чем на 30 %, и это цифра, одинаковая для всего Кавказа и Средней Азии. Новые государства проводят политику валоризации собственных языков и национальной истории, в то же самое время они пытаются «дерусифицировать» свои СМИ. Некоторые из них также решились на замену кириллицы на латинский или арабский, как в Таджикистане, алфавит. Одновременно с подобными изменениями в официальном языке не принимаются во внимание интересы определенного числа русских, проживающих в ставших независимыми республиках.

Итак, политический распад СССР мог повлечь за собой общую утрату позиций русского языка. Даже в рамках Российской Федерации Татарстан вынашивал проект перехода на латинский алфавит, однако русский язык в 1991 г. был признан официальным, затем в 1993-м – государственным языком на всей территории Российской Федерации, а в 2002-м кириллический алфавит объявлен обязательным для всех языков Федерации. Закон, принятый в 2005 г., закрепляет статус русского языка, использование которого обязательно для всех органов федеральной власти, а также во всех субъектах Федерации. Этот закон также предусматривает поддержку образования и распространения русского языка за пределами Российской Федерации. Он стал отголоском заявлений министра иностранных дел Игоря Иванова о необходимости защищать статус русского языка в странах Содружества Независимых Государств (СНГ) и в странах Балтии вплоть до того, что русскому там может быть присвоен статус официального языка. В качестве языка, на котором ведется преподавание в странах СНГ, русский сохраняет главенствующее положение в Беларуси и Казахстане, тогда как на Украине и в Молдове его позиции слабеют. «Дерусификация», провозглашенная некоторыми республиками, тем не менее оказалась умеренной в силу нескольких причин: ограниченности возможностей некоторых языков, что вызывает сложности в экономическом плане или в плане соответствия статусу современного государства; из-за реакции русскоговорящего меньшинства, которому никогда прежде не приходилось учить местные языки; вследствие веса российских СМИ; и наконец, ввиду низкого качества образования в новых государствах. Русский язык по-прежнему остается lingua franca в ближнем по отношению к России зарубежье.