Чтение онлайн

– Ну что там, почему она не пошла с тобой? – нетерпеливо спросил Бурже, как только за Этьеном закрылась дверь.

– Это русская, она ждет мужа, а он задерживается в России, – ответил Этьен, стараясь поскорее снять мокрый дождевик и промокшие насквозь ботинки, чтобы согреться.

– Что за дикая страна? – заворчал Бурже. – Что за нравы? Что за сумасшедшие люди? Сам, засранец, шляется непонятно где, а жена сиди, мокни, жди его. Не раздевайся, мой мальчик, – сказал он, немного подумав, – если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Сходи, отнеси ей чашку горячего шоколада и самый свежий круассан, пусть погреется немного изнутри.

Этьен поежился, надевать мокрый дождевик ужасно не хотелось, не говоря уже о мокрых ботинках и о том, что нужно будет снова выходить на улицу. Но он чувствовал, что этой женщине сейчас действительно не повредит глоток крепкого горячего шоколада, и поэтому безропотно стал натягивать на себя дождевик и, положив угощение на маленький поднос, пошел назад.

– Мадам, – сказал он, подойдя к женщине, – старик Бурже просил передать вам это, держите.

Этьен протянул ей чашку с горячим тягучим шоколадом и тарелочку с еще теплым круассаном. Женщина взглянула на него с непередаваемым удивлением.

– Вы так добры ко мне, юноша, – немного помолчав, сказала она. Какая-то неподдельная нежность была в ее голосе, Этьен смутился и, как ему самому показалось, покраснел. Он передал женщине чашку и блюдце и, уже уходя, сказал:

– Посуду оставьте на скамейке, я потом заберу.

– Большое спасибо за вашу доброту, – еще раз поблагодарила его женщина, Этьену даже показалось, что ее голос немного дрогнул, казалось, еще чуть-чуть и женщина заплачет. Он повернулся и быстрыми шагами пошлепал по лужам в кондитерскую. Зайдя, он увидел старика Бурже, стоявшего у окна и пристально смотревшего на скамейку и женщину на ней. Через некоторое время Бурже грустным голосом произнес:

– М-да… она приходит сюда уже несколько месяцев подряд каждую субботу. И уходит всегда одна, не дождавшись, чтобы в следующую субботу вновь занять свое место на этой деревянной скамейке. Вот это настоящая любовь! Господи, помоги ее мужу вернуться, – сказав это, он перекрестился. Этьену показалось, что в глазах старика блеснули слезы…

– Вольдемар, проснитесь, друг мой сердешный, нас ждут кровавые дела!

Владимир оторвал тяжелую голову голову от свернутой в скатку шинели, заменявшей ему подушку. За последнюю неделю он уже успел позабыть, что такое сон. Да и сном это назвать было трудно, это был провал бесконечно уставшего человека куда-то в пустоту. Скорее это можно назвать протестом самого организма на бесчисленные издевательства над ним, организма, который хотел просто немного восстановиться от постоянной усталости, недосыпа, нервного напряжения, когда сознание настолько помутнено, что человек перестает быть человеком, а становится биологическим роботом, животным, живущим только благодаря инстинктам. Все еще невидящими спросонья глазами он вначале посмотрел на часы: прошло всего полчаса, как он проверил часовых и решил все-таки немного поспать, так как обстановка пока позволяла. После очередного дневного боя обе изможденные стороны отдыхали, приводя себя в порядок и собирая новые силы к следующей кровавой трагедии. Лишь лениво взлетали осветительные ракеты и долго висели над головой, медленно опускаясь, словно пытаясь рассмотреть, кто же еще не спит этой беспокойной отрывистой ночью, да периодически раздавалась пулеметная очередь, словно деревенская собака учуяла что-то в воздухе и решила облаять так, на всякий случай, чтобы показать, что не зря ест хозяйский хлеб. Иногда ухали тяжелые разрывы снарядов, как будто огромный дракон, еще совсем недавно извергавший пламя и дым, пожирающий все, что попадалось ему на пути, тоже решил немного передохнуть и теперь тяжело ворочался во сне.

Владимир сел на топчане, протер глаза ладонью и только потом взглянул на говорившего. Перед ним стоял бравый, невысокого роста полковник Александр Фейербах, круглолицый, коротко стриженный и, как обычно, подтянутый. Если бы не сапоги, покрытые липкой черной грязью, то можно было подумать, что господин полковник готовится к очередному параду. Его волосы были настолько светлыми, что отдавали какой-то желтизной. Именно поэтому еще с юнкерского училища за ним прочно закрепилось прозвище Цыпленок. Род Александра тянулся прямой линией от потомственных прусских военных. Его деды и прадеды ничего и не умели делать, кроме как только воевать. Давным-давно, еще при Петре Первом, один из предков Александра поступил на службу к русскому царю, да так и осел здесь, обзавелся потомством и продолжил семейную традицию теперь уже русских военных. Александр очень гордился своим родом и не упускал случая напомнить собеседнику о своем военном предназначении. Владимир учился с ним в одном юнкерском училище в одном взводе, и, как говорится, вместе не один пуд соли съели, и поэтому отношения у них были добродушно-товарищеские, несмотря на различие в званиях и должностях.

– Саша, штабная крыса, а ты что здесь делаешь? Решил нюхнуть свежего пороху или пришел с художником написать свой портрет на фоне окопов и воронок, чтобы пополнить достойную коллекцию твоих уважаемых предков? – с легким сарказмом сказал немного хрипловатым голосом Владимир, затем, повернувшись ко входу в землянку, прикрикнул: – Семеныч, неси воды. И тотчас же, как будто из ниоткуда, на пороге появился Семеныч, невысокий коренастый солдат, с белой как лунь, седой головой и каким-то очень серьезным проницательным взглядом.

– Тьфу ты, чертяка, – немного отшатнулся от него Александр, – тебе бы приведением в старинных замках работать, а не денщиком у капитана. Или в окопы тебя, и можно без винтовки. Немцы сами со страху разбегутся от одного вида. Вольдемар, – повернулся он к Владимиру, подождав, пока Семеныч поставит кружку с водой на деревянный, наспех сколоченный из неструганых досок стол и выйдет из землянки: – отправь ты его в окопы. Ей-богу, зачем тебе этот белый черт нужен? Только пугает всех.

Владимир молча взял кружку с холодной водой, залпом выпил ее до дна и вытер губы рукой. Он уже понемногу пришел в себя после столь короткого сна, хотя голова еще гудела, наполненная не успевшим исчезнуть до конца забытьем. Затем он внимательно посмотрел на вход землянки, куда только что вышел Семеныч, наверное, пытаясь понять, слышит ли тот их разговор или нет, встал и сделал несколько шагов вокруг стола, расхаживая отекшие ноги.

– Ты знаешь, Саша, – негромко сказал он полковнику, – Семеныч у меня, почитай, один остался в роте из сибиряков. Вот так, брат, вроде рота у меня считается сибирскими стрелками, а сибиряков в ней уже почти никого и не осталось. Белорусы, украинцы, тамбовцы есть, а сибиряков нет, – продолжил он с горечью в голосе. – Те, с кем из Иркутска вместе на фронт ехали, уже в этой земельке в могилах братских лежат. А некоторые и вообще без могил валяются по здешним полям да лугам. И похоронить по-человечески хочется, да германцы не дают. Вот Семеныча и берегу, пусть хоть он правду расскажет о роте. Что смело и храбро сражалась она, что честью и славой покрыть себя успела. Что не было у нас ни трусов, ни предателей, как бы тяжело нам ни приходилось воевать.

Владимир поднял на Александра вмиг погрустневшие глаза и негромко, словно боясь, что Семеныч их подслушает, стал говорить дальше, словно пытаясь исповедаться перед случайным попутчиком:

– Ты не смотри, что Семеныч весь седой. Ему-то всего двадцать три года, сопляк еще, жизни не видевший. После одной атаки его санитары с поля боя ночью вытащили, посчитали, что мертвый, и в могилу к мертвым бросили. А утром землей засыпать стали, а он рукой и шевельнул. Кто-то из санитаров заметил, стали его из могилы вытаскивать, а он глаза и открыл. На второй день седой стал. Ребята говорили, что на глазах седел. И все время молчал. Только через неделю разговаривать стал. Его бы по уму списать с фронта, да боюсь опять загребут. Сам видишь, какая нехватка солдат нынче. Вот и взял к себе в денщики. Ему-то со мной спокойнее будет. В атаки с собой не беру, запрещаю. Пусть здесь сидит и уют мне создает, – уже более веселым тоном закончил Владимир.

Он сел за стол и пристально посмотрел на продолжающего стоять Александра.

– Рассказывай, дорогой, зачем ты из штаба в наши вшивые окопы приперся. Не на Семеныча же любоваться?! И вряд ли меня менять пришел, прислали бы кого попроще.

Неделю назад немецкий снайпер прямо в голову застрелил командира первого батальона подполковника Орлова. Именно у него Владимир набрался столько опыта, который позволял ему оставаться в живых самому и не лить почем зря кровушку русского солдата. Строгий, но справедливый командир батальона быстро и доходчиво, на матно-русском языке объяснил прибывшему в его распоряжение новому командиру роты отличие между штабной и строевой службой. Его боялись и солдаты и офицеры, но при этом безмерно уважали, трепетали перед его строгостью и любили за отеческую заботу. Попасть в его батальон было за счастье. В солдатской среде бытовало мнение, что служба у Орлова – это своеобразная гарантия выживания на войне. Орлов был старый опытный вояка, успел повоевать еще в Русско-японскую. Казалось, что он наделен незримым даром чувствовать, куда летит пуля, где упадет снаряд и куда нужно шагнуть, чтобы не наступить на мину. За все время у него не было даже незначительного ранения, хотя никто не смел упрекнуть его в трусости, Орлова всегда видели на самых сложных участках, он всегда находил правильное решение, находясь, казалось, в самых безвыходных ситуациях, и надо же было ему так попасться. Накануне вечером Орлов получил письмо из дома. Что там было написано, никто не знал – Орлов никогда не делился подробностями своей личной жизни, и даже не верилось, что у него она была. Все его существование было подчинено службе в армии, словно он был создан для войны. Но прочитав этот трижды проклятый листок, он вдруг побледнел, молча, невидящим взором долго смотрел на него вмиг остекленевшими глазами, как будто пытаясь увидеть еще что-то, кроме ровно написанных букв. Затем встал, так же молча сжег листок над столом, взял сигарету и положил ее себе в рот. Постоял минут пять неподвижно, затем, как будто очнувшись, достал из кармана галифе зажигалку, прикурил и вышел на улицу. Обычно у курильщиков, находящихся на фронте, работал инстинкт, заставляя курить незаметно, пряча огонек сигареты в руке, но Орлов почему-то не стал так делать.

Потом уже, когда Владимир думал о произошедшем, ему казалось, что подполковник сам искал смерть. Ведь о том, что на их участке действует снайпер, знали все и старались лишний раз не высовываться из-за бруствера, не рисковать по-пустому. Орлов долго стоял и курил, глядя в темноту, в сторону немецких окопов. О чем он думал в тот момент, ожидая смерть? Почему никто не бросился на него, не повалил на землю, не затащил в блиндаж? Владимир часто корил себя за то, что ушел проверять караулы и не видел, что происходило с Орловым. Если бы он тогда остался! Ему казалось, что ничего бы этого не произошло. Так иногда бывает в окопах. Наступает помутнение рассудка, человек перестает разумно оценивать опасность, отпускает на волю накопившиеся инстинкты, перестает доверять им и своему опыту. Именно в этот момент за спиной появляется зловещая старуха смерть. Она одной своей костлявой рукой успокаивает человека, заманивая в свою ловушку, создавая в его голове мифические картины самообмана, уверенности, что именно с тобой сейчас ничего не произойдет, что смерть, может, случиться с другими, но только не с тобой. А в это время своей другой рукой она уже берет человека под локоток и ведет в свое царство, откуда никому нет возврата.