Чтение онлайн

– Ну вот и хорошо, что никто ничего не понял, – улыбнулся Владимир, – считай это моей придурью. А если честно, то чтобы достаточно профессионально заниматься штабной работой, нужно самому поползать по полям да с пистолетом в атаки походить. Вот когда на своей шкуре все испытаешь, тогда не будешь бездумно линии да стрелочки на карте рисовать, – и, меняя тему разговора, продолжил: – вот Орлов – это был командир с большой буквы, побольше бы таких. Уже давно бы кофе пили на Блюмештрассе. Многому у него научился, царствие ему небесное. Не прятался по штабам да тылам, всегда в центре боя был.

– Это ты на Донцова намекаешь? – спросил Александр. Он прекрасно знал командира третьего батальона подполковника Донцова. Тот часто бывал в штабе полка, куда почти каждый день приезжал Александр, привозя различные донесения и приказы из штаба дивизии. По слухам, подполковник Донцов славился своей осторожностью и, отдав приказ на наступление, стремился уехать в полк, оставив за себя заместителя, капитана Сергеева. И возвращался в батальон уже после боя. Эта его особенность вызывала в штабе легкий смех и кулуарные разговоры о трусости подполковника. И только немногие старослужащие знали, что Донцов еще недавно был совсем другим человеком. Когда полтора года назад, позапрошлой осенью, его батальон попал в окружение, почти неделю он держался до последнего и все-таки прорвал это постоянно сжимающееся со всех сторон кольцо и вышел к своим. Правда, вышло их из всего батальона всего трое, из которых двое, включая самого Донцова, были ранены. Почти год пролежал Донцов в госпитале и только три месяца назад получил назначение в их корпус командиром стрелкового батальона. Вот после всего произошедшего с ним словно какая-то внутренняя пружина надломилась в подполковнике. И хотя командовал он по-прежнему грамотно, панически стал бояться находиться в батальоне во время наступления.

– Нет. Я никого не имею в виду, – сказал Владимир, – вы там в штабе сами всех прекрасно знаете. Моя задача не думать, а молча выполнять приказы. Простая роль оловянного солдатика, – добавил он усмехнувшись.

– Как планируешь строить бой?

– Да есть у меня свои мыслишки по этому поводу, хочу с тобой поделиться, а то вдруг не успею.

– Дурак! – сказал Александр. – По дереву постучи три раза, а лучше себе по лбу, он у тебя, похоже, тоже деревянный.

Владимир ухмыльнулся.

– Да вряд ли, одеревенеть до конца не успею. Мне же еще в штабе работать, вот там и дойду до нужной кондиции. А что касается тактики ведения боя, то я по ней докладывал вчера в полку. Но ее сочли трусливой и несоответствующей высокому моральному духу русского солдата. Не должен, мол, русский солдат врагам кланяться. Еще, дескать, сам Суворов этому учил. Историю бы почитали, неучи! – в сердцах сказал он. Владимир с юных лет увлекался историей и тут уж многих мог заткнуть за пояс. Особенно его раздражало, если люди выпячивали какие-то события, совершенно не зная их предыстории, ставя все с ног на голову, перевирая произошедшие события в свою пользу. – А я вот все равно применю ее у себя, так как считаю, что важнее сохранения солдатской жизни на войне ничего нет. И так нагрешил порядочно, зачем же мне себя еще больше чужими смертями укутывать? Тактика простая, – повторил он, ставя пустую кружку на поднос, – как только цепь встречает огневое сопротивление, она падает на землю. И дальше атака продолжается только небольшими перебежками: два-три шага делаешь – падаешь. Затем опять два-три шага – и опять на землю. Не больше, здесь главное – не спешить, сделаешь четыре шага – попадешь под пулеметную очередь. И так короткими перебежками почти до самых вражеских окопов. Потом, когда остается метров двадцать, бросаешь гранату – и рывком в окоп. А там уж начинаешь винтовкой и штыком орудовать, пока остальные не появятся и супостата из окопов не выбьют. А как только германцы побегут, вот тебе и тир с готовыми мишенями. Никогда не нужно спину подставлять. Подставил спину считай мертвяк. Отступать тоже нужно всегда правильно. Вот если бы все это знали, – с горечью сказал Владимир, – тогда бы и не было этой бессмысленной траты человеческих жизней. Конечно, мамки новых нарожают, да только люди нам нужны сейчас, а не через двадцать лет. Тем двадцатилетним достанутся свои войны, а нам досталась наша. И проиграть мы не имеем права. Ладно, – добавил он, затягивая портупею, – скоро сам увидишь нашу секретную тактику в действии. Думаю, за этим тебя и прислали контролировать меня, чтобы своевольничать не мог и все по старинке делал. А я все равно буду, – заметил он упрямо, не глядя на Александра. – Семеныч! – И на пороге вновь, как будто из ниоткуда, выросла знакомая фигура солдата с седой головой. – Дай полковнику свою шинель, а сам пока в его пощеголяй.

Через минуту Семеныч вновь возник на пороге, держа в руках солдатскую шинель.

– Держи, дорогой, вроде должна подойти, – Владимир взял шинель и бросил ее Александру, тот поймал и брезгливо стал осматривать ее, как будто в первый раз в жизни держал солдатскую шинель в руках. – Одевай, одевай, не брезгуй, вшей совсем немного, Семеныч за этим следит. Лучше вшей погоняешь, чем тебя черви пожуют. Я же тебе говорил, что на нашем участке снайпер обосновался. За офицерами охотится, гаденыш. Я Макарыча послал за его душой, но что-то тот пока не может его подстрелить. Поторопись, дорогой, времени осталось мало. Быстрее решай, что тебе дороже, жизнь или чопорность. Не бойся, твои немецкие дедушки на портретах не засмеют тебя в солдатской шинели, – и сам, усевшись за стол, стал набивать патронами магазин пистолета. Александр все еще крутил шинель в руках. Затем, решившись, рывком сбросил свою офицерскую шинель и стал надевать шинель Семеныча.

– Молодец, умничка ты моя, – весело сказал Владимир, зарядив наган и вложив его в кобуру. Затем снял с топчана еще одну солдатскую шинель и накинул на себя. – Пара дырок в этой есть, но надеюсь, снайпер не заметит, а то решит, что в русской армии покойники служат, и сам помрет от испуга и потери веры в человечество, – Владимир опять широко улыбнулся.

Только сейчас Александр заметил, что на шинели в области груди зияли два отверстия, а вокруг них были небольшие рыжие пятна. Его передернуло: он понял, что шинель сняли с убитого солдата. И как мог Владимир спать, укрываясь шинелью недавно убитого человека?! Он стоял пораженный, не зная, что сказать. До этой поры он не видел смерть так близко. Конечно, он успел насмотреться трупов, следуя за наступающими войсками во время переезда штаба с одного места на другое и во время доставки донесений в полки. Но то казалось чем-то уже свершившимся, далеким и не таким страшным. Но здесь, на передовой, эта шинель поразила его. Владимир так спокойно говорил о смерти, словно это была его закадычная подруга, постоянно заходившая в гости. Владимир заметил его смятение, но воспринял это по-своему:

– А что, нормальная шинель. Через дырки, конечно, холодком потягивает, все забываю отдать Семенычу заштопать. Потеплеет – отдам постирать, пусть хоть кровищу отмоет, да и вши уже заедать стали.

Эту шинель Семеныч снял с солдата, сраженного наповал из пулемета прямо во время начала последней атаки. Тот только выпрыгнул из окопа, как тут же схватился за грудь и рухнул вниз, мешая выбраться остальным. Кто-то швырнул его мертвое тело к задней стенке, там его и нашел Семеныч, когда вышел по нужде. Шинель показалась ему весьма неплохой – всего-то два небольших отверстия, вот он и прихватил ее с собой, пока на нее никто не позарился, а такие наверняка бы нашлись. Он замечал, что Владимиру с его ростом трудно спать под одной шинелью: то голова торчит, то ноги. Этак недолго и заболеть. Вот и озаботился дополнительной шинелькой, чтобы тот мог потеплее укрываться.

– Саша, сейчас пойдем к Макарычу, разузнаем свежие данные, заодно посмотришь местность.

Подпоручик Анатолий Макарович Стуков командовал разведывательной командой батальона. Вот это была поистине известная личность. Не только в батальоне, но и в корпусе о нем ходили легенды. Сам командир дивизии несколько раз хотел забрать Макарыча к себе, но Орлову удавалось правдами и неправдами отстоять его в своем батальоне. Настоящий сибиряк-великан. Ростом чуть больше двух метров, широченный в плечах, человек неимоверной силы. И гвоздь спокойно в узелок завязывал, и подковы разгибал. Смотришь на него – лицо совершенно спокойное, лишь чуть напряжется венка на шее, и все – разогнута подкова. Прирожденный охотник, проведший свою молодую жизнь в сибирских лесах, он имел такой нюх, что могла позавидовать любая ищейка, спокойно читал следы, на спор со ста метров попадал из винтовки в центр медного пятака. И при всей своей кажущейся неповоротливости мамонта умел двигаться как кошка: быстро, бесшумно, незаметно. Призванный на Русско-японскую войну, благодаря своей немыслимой храбрости был по рекомендации командира корпуса величайшим соизволением самого императора произведен в прапорщики, а потом в подпоручики. Один из старожилов, который служил с ним под Порт-Артуром, рассказывал такую историю. Мол, как-то между боями сидели они с Макарычем около костерка и варили кашу из остатков раздобытого по случаю пшена. Сидит, значит, Макарыч и кашу помешивает, чтоб не пригорела. Вдруг как из-под земли выскакивает перед ними странный японец весь в черном: на ногах мягкие туфли черные, на руках перчатки черные, даже голова чем-то черным перемотана, только косые глаза через щелочку смотрят. И давай шипеть, подпрыгивать, руками и ногами движения такие чудные совершать, и все на Макарыча наскакивает, как молодой петушок. Ну, Макарыч одной рукой продолжает кашу мешать, а другой рукой так тому попрыгунчику меж глаз зарядил, что он упал и к вечеру, не вставая, помер. Приезжали какие-то высокие чины из самого корпуса, все вокруг япошки ходили и языками щелкали, а потом командир корпуса Макарыча к себе вызвал, пять рублей ему пожаловал и ведро водки. Правда это или нет, уже никто не знает, но эта история всегда имела большой успех, особенно у пополнения. Макарыч же на все вопросы только молча улыбался, порождая тем самым все больше и больше различных версий этого эпизода. В последней, которую слышал Владимир, Макарыч на вертеле жарил теленка, а японцев был целый взвод с саблями и винтовками.

Макарыча они застали на прежнем месте, там, где окоп шел по небольшому пригорочку. Он стоял пригнувшись и при помощи бинокля рассматривал что-то в немецких позициях, делая пометки на листке школьной тетради. Увидев Владимира, он попытался было выпрямиться, но Владимир быстро махнул ему рукой, предупреждая это желание.

– Здравие желаю, ваше благородие, – басом прошептал подпоручик Владимиру, одновременно рассматривая Александра, словно пытаясь угадать, что за человек стоит сейчас перед ним. Как всякий большой и уверенный в себе человек, Макарыч излучал то добро, которого так не хватает мелким и завистливым людям. Макарыч не любил, когда его называли по имени-отчеству. В этом он видел некий формализм. Все, кто его знал, звали его просто Макарычем.

– Здравствуй, Макарыч, – ответил Владимир, – какие вести с той стороны?

– Мои бездельники, – так Макарыч ласково называл своих разведчиков, – засекли две новые пулеметные точки. Одна левее поваленной сосны, а вторая метров двадцать левее валуна.

Владимир хорошо знал эти ориентиры, так что представить, где находятся эти новые источники смерти, ему не представило труда.

– Старые точки восстановили?

– Не все. Хорошенько мы их повзрывали прошлый раз, – ответил Макарыч с нескрываемым удовольствием, – те, что восстановили, жиденькие совсем. Похоже, с лесом у них проблема. Еле-еле землей прикрыли, как карточные домики. Дунешь – развалятся.

«Вот только было бы чем дунуть», – подумал про себя Владимир, а вслух сказал:

– Ну давай на карте отметим. – Они присели на дно окопа и принялись наносить на карту новое расположение огневых точек немцев.

Александр вытащил свой бинокль с немецкой цейсовской оптикой, подаренный ему отцом по случаю окончания училища, и принялся рассматривать немецкие окопы и поле перед ними. Он уже и раньше видел кровавые поля битв, проезжая мимо них в штабном обозе, но здесь он вдруг заметил то, что прежде казалось нереально далеким, давно свершившимся. Он увидел остановившееся время. Как будто оно замерло над этим чернеющим впереди полем, сотни раз перепаханным вдоль и поперек не плугом крестьянина, а снарядами и минами, своими и чужими. Конечно, часы тикали, стрелки медленно и неторопливо совершали свой очередной круг, но само время здесь умерло, превратившись в тягучую кашу. Наверное, так и выглядит царство самого Аида, казалось, земля сейчас разверзнется и сам хозяин подземного царства выйдет проверить свои владения. Сам пейзаж мало напоминал земной, скорее всего так, по мнению астрономов, выглядела поверхность Луны или Марса. Замысловатость и нереальность всего увиденного дополняли непонятные серые в предрассветной темноте мешки, разбросанные по всему полю. Их было очень много, они лежали где поодиночке, а где и кучами, словно здесь снарядами уничтожили целый корпусной обоз, везущий продовольствие. «Странно, – подумал Александр, – откуда здесь столько мешков, а Владимир еще жалуется на перебои с продуктами, лентяй». И только он хотел задать этот вопрос Владимиру, как молнией в голове промелькнул ответ, от которого сразу бросило в жар и холодный липкий пот ожег спину. «Боже мой, это же трупы людей! – от этой мысли перехватило дыхание. – Так вот откуда этот приторный сладковатый запах, а он, дурак, принял его за запах талого снега, за запах близкого болота, за запах самой распутицы, наконец». Лоб покрылся испариной, ноги мгновенно стали ватными и совсем перестали слушаться. Он стоял и, потрясенный, смотрел на эту прогалину смерти. Скоро рассвет, и видение смерти приобретет новые мрачные краски, незаметные пока в прощальном дыхании ночи, сумерки пока приукрашивают ее, сглаживая своей серостью. Наступит новый день, и после очередного боя пейзаж изменится, словно Луна повернется другим боком. На этом истерзанном клочке земли вырастут новые фантастические кратеры, очередной слой недавно убитых солдат покроет благодарную почву. Тех солдат, которые еще спят в землянках, видят сны и не знают своей участи, которая уже приготовлена им свыше. И пойдут к вечеру гулять по стране новые письма, вестники бескрайнего горя, разрушенных надежд, несбывшихся желаний. И только от одного вида этого клочка казенной бумаги дети становятся сиротами, жены вдовами, матери седеют на глазах, а отцы стареют на десятки лет. Точно такие же письма, только на другом языке, полетят в другую сторону, и точно такую же реакцию они вызовут в чужой для нас стране. И за всем этим с небесной высоты наблюдает сам Бог, уже не зная, как можно образумить своих детей, потерявших человеческое обличье ради бесконечных братоубийственных войн. Что еще нужно сделать, что такое наслать на весь род людской, чтобы наконец-то человечество стало еще больше стремиться к благоразумию, добру и взаимной любви. Ведь именно это он хотел вложить в людей, создавая их.