Чтение онлайн

11 и 12 июня 1942. Оба дня были покойные, занимались только выпечкой хлеба.

13, 14 и 15 июня 1942. И эти три дня выпекали хлеб, было тихо, самолеты не летали.

Вторник 16 июня 1942. В ночь с 15 на 16 в час пополуночи стал накрапывать дождь, но молнии полыхали во все небо. Случайно угодило в одну избу, та сразу сгорела со всеми людьми. Видел своими глазами, страшно до жути. (Конечно, капрал вкладывал в слова «случайно», «страшно до жути» свой особый смысл. Впрочем, смысл вполне понятный.)

(7 февраля 1977 года, четверг.

Узнал случайно от племянника капрала, который учится в восьмом классе, что Г. П. захворал и госпитализирован в Ф. для обследования. Он пытался бросить курение, и это, кажется, не пошло ему на пользу. Надо будет проведать его.)

Среда 17 июня 1942. Занимались только выпечкой хлеба, на фронте тишина, противник не атаковал.

Четверг 18, Пятница 19 и Суббота 20 июня. Выпечка хлеба проводилась спокойно, налетов не было. Немцы заняты тем, что вывозят захваченную добычу — пушки, пулеметы, ручн. пулеметы, минометы разного калибра, винтовки, телефонный кабель и поношенную обувь.

КАК И В ПРЕЖНИЕ ДНИ ТИШИНА И ВЫПЕЧКА ХЛЕБА. (ЛУЧШАЯ ПОЭМА В ЧЕСТЬ ДНЯ 21 ИЮНЯ 1942 Г.)

Понедельник 22 июня 1942. Сегодня, в понедельник 22 июня, весь день летали к фронту трехмоторные самолеты, там большой лес, деревья с метр в обхвате, а то и больше, и лес тот будто окружен румынской армией, а фронт обогнул лес и двинулся дальше, на восток, через Дон.

Вторник 23 июня 1942. Сегодня привезли около 300 раненых в госпитали города Барвенкова из 20 Драбантского и тоже из 21 пех. и 5 Драбантского полка.

Среда 24 июня 1942. В ночь с 23 на 24 около 10 часов опять налетели самолеты, шарахнули три бомбы недалеко от нас, где мы стоим с хлебозаводом. Я в то время стоял смену, выпекал хлеб и маленько было вздремнул, а тут сразу вскочил, не знал, куда деться, со страху лег и прижался к земле.

Четверг 25, Пятница 26 и Суббота 27 июня 1942.

В общем, спокойно, только ночью кружили самолеты противника.

Воскресенье 28 июня 1942. В этом городке Барвенкове мы выпекали хлеб с 3 по вторник 30 июня, после чего, дескать, поедем вперед к реке Донец.

Понедельник 29 июня 1942. И в эту ночь с 29 на 30 июня около 10 часов вечера прилетел самолет и шарахнул 3 зажигалки, но ничего не поджег.

Вторник 30 июня 1942. Работа прекращена, материальную часть погрузили и в 6 ч после обеда отправление в село Лузум все ближе к фронту на реке Донец.

Среда, 1 июля 1942. Едем на северо-восток, все к фронту. Из Барвенкова тронулись вечером 30 июня в 6 часов вечера. Как прежде на дорогах видели покореженные машины, танки, тракторы, здоровенные пушки, всю ночь шли пехом и далеко видать был фронт, как горели ракеты и из самолетов сыпались бомбы. Шоссе строено не из камня, а из мела, и утром мы, пройдя 30 км, прибыли в деревню. Весь день таились в перелесках. Вечером в 6 часов опять двинулись в путь все в том же направлении на северо-восток, до деревни Лузум осталось 14 км. При подходе к деревне Лузум увидели на краю русские дзоты, и еще прошли немного, и увидели 6 разбитых танков. Спустились к селу и переправились через Донец по новому мосту, что навели немцы, и расположились в саду в 1500 м от деревни, где и начали выпечку хлеба. Всю дорогу проделали ночью, боялись налетов Русской Авиацыи.

Пятница 3 июля 1942. С этого дня маюсь животом и в субботу 4 июля и в воскресенье 5 июля понос. В остальном тихо, только 4-го самолет шарахнул 6 бомб, правда, далеко — 1000 м от нас.

Понедельник 6 июля 1942. День и ночь производили выпечку, стоим около жел.-дорожного моста. Немцы работают круглые сутки, ночью при свете электрических ламп, а когда налетают самолеты, гасят свет и драпают в укрытие. У немцев паровая баба — она загоняет сваи в землю и автоматическим молотом заклепывает их.

Вторник 7 июля. В означенный день заглянул ко мне серж. 21 Пехотного Бухарестского полка, дал ему две буханки. Сказывал он, будто капит. Тоне Марин из Пырлиты убит, хотел захватить два русских дота и по оплошке угодил под перекрестный пулеметный огонь — разнесло в клочья.

Среда 8 июля.

(Мы переходим к концу первой из тех трех тетрадей, с которыми капрал Г. П. по прозванию «Простота» позволил мне недавно ознакомиться. Начиная с первых страниц серии книг «Наши воины» и до сегодняшнего дня, мы немало успели узнать о храбрости румынского солдата. И все же читающий этот дневник не может не задаваться вопросом: откуда у этого капрала Г. П. столько героизма? Слыханное ли дело! Дойти почти до самого Сталинграда и все это время жаловаться на качество пищи и прочие мелочи жизни, день-деньской только выискивать недостатки, отделаться царапиной на ноге, и то наткнувшись по недосмотру на гранату в тот самый момент, когда он «следовал в клозет», отделаться вывихом ноги из-за неудачного прыжка с телеги — и это на войне, унесшей миллионы жизней. А он все бубнит по поводу дурной пищи… Это же черт знает что! Но с другой стороны, задайтесь вопросом, который некогда выразил поэт: «Что нужно было тем войскам?» — и лишь тогда героизм, проявленный капралом румынской армии по прозванию «Простота», начальником печи походного хлебозавода № 4 в 4-й дивизии, предстанет в своем истинном виде. На первый взгляд может показаться, что героизм этот «поставлен с ног на голову», что он больше походит на свою противоположность. Но это только потому, что причина предстает в искаженном свете. Мы ведь прекрасно осведомлены, во имя чего шли на подвиг Пенеш-Куркан и девять его воинов из васлуйской земли, которых «с сержантом десять было» [6] , а также Еремия Григореску и его солдаты на поле Мэрэшэшть, или жертвы расправы в Мойсей, застывшие на века с высоко поднятыми головами на памятнике скульптора Гезы Виды [7] . Но мы ничего не знаем о том, что нужно было капралу Г. П. по прозванию «Простота» (из деревни Г., уезда Ильфов) на берегах Дона, когда дома у него дел было невпроворот, и уж тем более не знаем, чего ради он должен был там сражаться. Итак, раз сама причина, как диалектика Гегеля, поставлена с ног на голову, то и мы не должны удивляться тому, что и следствие выглядит таким же образом. ПО ТОМУ, ЧТО ОН ДЕЛАЛ, И ПО ТОМУ, ЧЕГО ОН НЕ ДЕЛАЛ, Г. П. БЫЛ ТОЖЕ ГЕРОЕМ.)

В ночь с 7 на 8 июля опять налетели самолеты и бросали ракеты, чтоб нас выследить, но бомб не кидали.

Четверг 9 июля 1942. Выпекаем хлеб, день спокойный, без налетов.

Пятница 10 июля 1942. Из города Изюма переезжаем в село Первомайское. Всего три дня пути, а у переправы через Донец я искупался. Над рекой стоит деревня Тарбурестово, тут гремели самые жестокие бои, где сложил голову и Дуцэ М. Ион из Прясны, сынок Марина Дуцэ. За деревней большой еловый бор длиною в 40 км и шириной в 16 км, там тоже были кровавые бои. В тех местах зыбучие пески, особенно в лесу, ступишь — нога по самую щиколотку утопает. Каково тут перетаскивать продукты и амуницию!

(Четверг 17 марта 1977 года. Г. П. выздоровел. С завтрашнего дня собирается выйти на работу. Он трудится поденно на строительстве подъездных путей в Дж. Как кооператор-пенсионер, он имеет на это право. «Мог ли я предположить, господин учитель, что доживу до сегодняшних дней? Что и в наводнении не утопну, и недавнее землетрясение меня обойдет?» [8] Затем он поведал мне, что крепко хворал, «дохнуть невмочь было», потому как пил зимой студеное вино и повредил себе «гортань». По всему видно, в каком-то смысле капрал Г. П. чуточку бессмертен.

Первая из трех тетрадей завершается перечнем предметов «вверенного каждой единице обмундирования». Но так как это не таинственная «рукопись, найденная в бутылке» и не простой дорожный или фронтовой дневник, я буду с читателем искренен до конца и открою ему последнюю запись в третьей тетради. Ибо Г. П. сумел в той всеобщей панике, какая охватила в 1944 г. отступавшие части, добраться до Бухареста и предстать перед начальством своего полка.)

Суббота 3 августа 1944. Сегодня — проверка оружия. У меня его не приняли по причине загрязненности.

(Оказывается, до этой даты ни единая пуля не вылетела из ствола винтовки капрала Г. П.)

Воскресенье 8 мая 1977 г.

Сперва он шагает берегом равнинной, широкой и спокойной, реки, потом поднимается на пологий холм, удаляясь от берега, пересекает только что засеянное поле, доходит до опушки леса в Головне. Воскресная послеполуденная пора. Он набивает, словно ватой, уши особого рода тишиной (птичьим пением, легким шелестом ветерка в новорожденной зелени, легким треском и шорохом сухих веток и палой листвы под ногами). Начало мая в старой равнинной роще. Слова «тропка», «высокие травы», «поляна», «птицы», разумеется, тут бесполезны, бессильны, никчемны в мире этих форм, красок, просторов, колебаний воздушной волны и ощущений неразрывной связи своего тела с ними. В том, как глаза не хотят оторваться от тонкой струйки воды, как ухо жадно ловит журчанье ее, а губы пьют, нет ничего общего с абстрактным содержанием понятия времени. Все это правильнее было бы назвать сном, но ведь уединение прекрасно обходится без слов, их и так чересчур много для наших надобностей.