Чтение онлайн

И опять — тишина, но не безмятежная тишина раннего летнего деревенского утра, а напряженная, звенящая: остановились и молча смотрят на застылую деревеньку чужие, вечно обуреваемые тщеславием и гордыней люди.

Высокородные валашские бедняки могли бы запретить приезжим бить в своих владениях зверя и птицу, потому что земля принадлежала им по праву, и подтверждено это было грамотой, скрепленной печатью государей, бывших в родстве с французским королевским домом, но хозяева не решились препятствовать охотникам, с появлением которых в деревеньку ворвалось дыхание огромного неведомого мира, и, затаившись, подумали: как приехали господа, так и уедут. Исчезни как по волшебству их деревня с лица земли и появись лишь после отъезда незваных сиятельных гостей, как бы они возрадовались! Но колдовать они не умели, а достойно промолчать, сделавшись неприметными, могли.

Один Михай, длинный, худой, в своей мешковатой одежде, еще больше похожий на корабельный канат с узлом на конце, отправился к церкви, где остановилась кавалькада. Он пробрался боковым проулком, вышел на проселок и зашагал мимо псарей с собаками, мимо сокольников, не взглянув и краешком глаза на неподвижных соколов, вцепившихся когтями в рукавицы, хотя ни разу в жизни не видел прирученных хищных птиц. С невозмутимостью призрака двигался он вперед, исполненный уверенности и собственного достоинства; от быстрой ходьбы рубаха его развевалась, изредка он спотыкался на своих длинных журавлиных ногах, руки болтались как плети.

Ни один слуга не преградил ему путь, не воспрепятствовал его дерзости: слишком необычен был его облик и походка. От таких не ждешь ничего плохого, не ждешь и хорошего, такие вселяют тревогу не словами и не поступками, а чем-то совершенно непостижимым.

Когда странный юнец приблизился к знатным всадникам, один из них, будто очнувшись, сказал: «Смотрите, апрельский дурачок…»

Все рассмеялись, а самый молодой из господ, тоже лет пятнадцати-шестнадцати, пропел:

Влез на башню дурачок

Первого апреля,

Он у городских часов

Хочет выкрасть время, —

апрельскую песенку, когда необузданная весна празднует свое безумие.

Высокородный Джулешт простодушно улыбнулся, как бы давая понять, что рад посмеяться со всеми вместе, и в тот же миг догадался, что насмехаются над ним. Чары рассеялись, улыбка исчезла с лица. Он был независим, как прежде. И даже еще независимее, потому что понял: никому не дано умалить его достоинство дворянина. Ни этому мальчишке, что пропел песенку-дразнилку, ни сухопарому мрачному господину, ни юной даме, одетой с непритязательной скромностью (тем пышнее будут ливреи ее слуг), она сидела в седле не так, как обычно сидят мужчины, а все прочие господа теснились вокруг нее с подобострастием. Совершенство овала ее лица с точеным маленьким подбородком явственнее родословных книг подтверждало ее родовитость. Она улыбалась, но ни издевки, ни любопытства, столь откровенных на лицах ее спутников, в ее улыбке не было. Среди высокородных тоже есть слуги и есть господа. Михаю показалось, что он давным-давно знает об этом. Он привык, что женщины всегда подчиняются мужчине, но в мире больших господ все, возможно, иначе. Он шагнул к этой даме, он мог протянуть руку и дотронуться до нее. Юная госпожа, с пеленок привыкнув выражать благосклонность повелением, протянула Михаю поводья. И долговязый Михай в своей белой рубахе изумил всех: от него ждали какой-нибудь невнятицы — чего еще ждать от гнусавого, шепелявого апрельского дурачка, — а он выговорил:

— Nobilis sum[1].

Всадники рассмеялись, но не беспечно, как раньше, а надменно.

— Чье это село? — спросила юная дама у сухопарого мрачного господина, и наместник Марамуреша, прежде чем ответить, низко поклонился ей:

— Вотчина валашских дворян, ваше высочество.

Юноша, спевший песенку, фыркнул, натянул от возмущения поводья, вздыбил коня и замахнулся хлыстом на это деревенское пугало, выдающее себя за дворянина. Юная дама предостерегающе подняла руку, и он застыл с недоуменным и строптивым выражением на мальчишеском лице.

— Ты с просьбой? Или с жалобой?

— Нет, domina. (Хвала благородной латыни, которая сделала «женщину» «повелительницей».)

— Почему же именно тебе поручено встретить нас? Почему без торжественной церемонии? Где старшие в твоем роду, которым надлежало бы нас приветствовать?

— Мне ничего не поручали. Я сам пришел на вас посмотреть.

— На меня?

— И на вас, ваша светлость.

— Тебе известно, кто я? Ты слыхал обо мне?

— Нет, я тебя не знаю.

Ее высочество, совсем еще юная девушка, серьезно посмотрела на него и улыбнулась, смягчив преувеличенной благосклонностью ледяную надменность.

— Что ж, смотри…

Легкое движение поводьями — и послушный гнедой с белой звездочкой повернулся, а наездница, картинно подбоченившись, замерла, гордясь и радуясь своей женской прелести. Невозмутимо и спокойно смотрел на нее Михай Джулешт, будто издавна привык, что красуются перед ним гордые дамы.

— Насмотрелся? А это тебе на память…

Она сняла мягкую замшевую перчатку, кинула ему колечко, взмахнула рукой, и кавалькада пустилась вскачь. Лай собак, трубные звуки рога заполнили узкую долину с лесистыми склонами. Вдруг один из соколов расправил крылья, и, широко распростертые, они четко вырисовались на блеклом небе. Дорога запестрела разноцветными всадниками, раздалась и стала чуть ли не шире той, которой шествовали когда-то воины от замка к замку. Тропка, теряющаяся где-то в горах, опять выстроила всадников цепочкой, и вскоре они скрылись из глаз, а эхо долго еще повторяло затихающие звуки охотничьего рога.

Тесными улочками повалил народ к церкви, возле которой останавливались всадники.

Тут бы и кончиться знакомству Михая Джулешта с неведомым доселе миром, что был так далек от деревенской жизни, от чередований зимы и лета, ухода в горы и возвращения отар, но в те времена, что достались на долю Михая, все сдвинулось со своих мест и перемешалось. Только воображение может нарисовать то, что случилось потом, ибо произошло это очень давно. Столетьями ничего не менялось в долине Мары, но среди сильных мира сего воля людей решительных и дерзких меняла многое. Михай не стал воином, не набирал дружины, не сражался под чужими знаменами, он шел своей дорогой, был сам по себе. Чтобы посягнуть на течение жизни в большом мире, нужна сила. Михай ушел в монастырь, сперва послушником, потом принял постриг и странствовал из обители в обитель, а монахи дивились — зачем? Жизнь в монастыре своей суровой размеренностью напоминала Михаю упорядоченное чередование времен года, уход в горы и возвращение отар. Не одно столетие существует церковь и в лоне своем непрестанным трудом и лишениями укрощает в человеке его притязания, уподобляя жизнь человеческую жизни природы, где важен лес целиком, а не отдельное дерево, луг, а не былинка на нем, хотя каждое дерево и каждая былинка устроены на свой особый лад. Были расчислены церковью и все грехи, и она карала за них без снисхождения даже в тот не слишком набожный век. Стало быть, упорядочены были и пороки, отцы церкви громко обличили их и выстроили в строгой последовательности. Церковь пренебрегала знатностью и тем давала честолюбцу надежду возвыситься, но вела его наверх окольным и тернистым путем, требуя самоотречения и обуздания гордыни. А когда награждала, наконец, за талант и удачливость властью, то прятала этот дар под пурпурное облачение, являя в лице своего князя орудие, покорное воле всевышнего. Можно было еще стать аскетом или отшельником, но жертвовать своей жизнью ради веры брат Доменик (в миру Михай) не захотел и предпочел богословие. Фантазии не оставили его, но сделались для него привычными. С изворотливостью и упорством, свойственным дикарям, для которых все вокруг чужое, он достиг высокого сана и с выгодой для себя использовал свое новое положение, но не успокоился: отрекся от отцовской веры, которой, по правде говоря, не унаследовал, и сделался хитроумным поборником реформы. Однако и грубоватое, прямолинейное лютеранство не пришлось ему по душе. По складу ума он был чужд благочестия, и мирское ему было ближе церковного. Но этот явный недостаток неожиданно стал достоинством, потому что, не снимая еще рясы, Михай откровенно и преданно взялся служить сильным мира сего.

В сложной политической игре власть государя — императорского ставленника — настолько упрочилась, что провинциальные феодалы не смели больше открыто выказывать недовольство и поднимать мятежи. Поначалу скромный монах, затем тайный сторонник и помощник могущественного князя, потом тайный его советник и, наконец, наместник в одной из провинций — в том веке не знали пределов возможному. Авантюристы Гритти и Мартинуччи интригами получили престол, а Деспот-Водэ, князь-прожектер, верил, что реформы коренным образом изменят страну, где восток перемешан с западом и где даже настойчивые турки сумели переменить лишь обветшавшие порядки.

Михай Джулешт немало постранствовал, немало повидал и весьма преуспел в искусстве плести политические интриги, прежде чем получил во владение замок Хуст вместе со званием наместника в комитате Добока, неподалеку от тех мест, где родился. Он помог своему покровителю-князю подняться на престол (власть королевы была слаба, а он не поощрял слабости) и теперь приехал сюда, потому что новому государю хотелось увенчать успехом свой замысел относительно этой провинции. Для управления ею государь выбрал самого ловкого из своих приверженцев.

В замке Хуст стены были толстые, коридоры сумрачные и запутанные, были огромные залы с колоннами и были тесные темницы. Новый владелец облюбовал для себя несколько покоев и приказал устлать их пушистыми восточными коврами, а по стенам развесить радующие взор гобелены. Большую часть дня наместник проводил в огромной зале, где всю стену занимал бледно-зеленый гобелен, изображающий охоту на мифического единорога: стройный всадник пронзал чудище копьем, столпившиеся вокруг охотника трубили в рога победу.