Чтение онлайн

Секретарь скрылся.

Сшибая рогами ветви, тяжело, по-бычьи, сопя, прямо на охотников мчался олень и следом три лани. Мощь и изящество. Наместник был рад, что они бегут чуть правее, прямо на графа, и тут же услышал щелчок аркебузы, увидел, как статная графиня шагнула вперед, как уверенно и грациозно натянула лук, как разрумянилось от удовольствия ее лицо, напряглись округлые руки, она откинулась назад и выстрелила. Стрела вонзилась в узкую грудь лани и задрожала. Лань, будто бы оступившись, споткнулась и повалилась на землю, а юная охотница восторженно вскинула руки. Добыча ее до того была хороша, что она так и застыла с поднятыми руками, сияя от гордости.

«Теперь не остановишь», — подумал наместник, уловив чутким ухом тяжелую поступь зверя. Медведь, будто и он тоже вник в изощренные тонкости политики, внезапно кинулся на женщину сзади. Она коротко вскрикнула. Муж от растерянности не сразу выхватил саблю, медведь почуял опасность, обернулся и одним ударом лапы снес ему полголовы. Потом снова набросился на женщину.

Наместник неторопливо натянул лук и выстрелил. Сперва послышался вопль возмущенного человека, потом оглушительный рев разъяренного зверя. В орешнике, чуть позади того места, где еще недавно чета Бетлен пряталась в засаде и дожидалась добычи, наместник заметил своего расторопного слугу.

Охотники вдруг почувствовали, что произошло что-то страшное, и заторопились к месту происшествия. Широким кругом обступив три распростертых на земле тела, они мрачно и сурово молчали. Никто не вышел из круга, чтобы закрыть покойникам глаза, приложить, хоть и без всякой надежды, ухо к груди — не дышат ли? Никто, никто не сдвинулся с места, и тогда в круг вошел сам хозяин, государев наместник, приблизился к мертвой и склонился над ней. В середине круга теперь было четверо. Рядом со своей жертвой вытянулся огромный матерый зверь, стрела торчала в лохматой шерсти — каждый вправе гордиться такой добычей. Амазонка на плече женщины была разодрана в клочья, и сквозь нее виднелась разодранная в клочья кожа. Кровь потемнела, и можно было только представить себе, как бела и нежна была эта кожа, но представить себе это могли не все, а один только наместник, во все глаза глядевший на женщину. Он один видел белизну этой кожи, один ощущал ее нежную бархатистость, потому что он один умел воображать то, чего нет, он один дорожил плодами собственного воображения.

Царственная шея была обезображена рваной раной, кровь из нее сочилась тонкой струйкой, а не хлестала фонтаном, как вначале. Лицо исказил ужас, застывшие глаза тускло блестели, как две стеклянные зеленые пуговицы. Фантазия наместника преобразила красивое тонкое лицо знатной дамы в острую мордочку горностая, гибкого вкрадчивого зверька, он таился в этом теле, а теперь лежал мертвым. Даже не взглянув на то, что недавно было страшным медведем и стало падалью, наместник перевел взгляд на грузного великана с вытянутыми вперед руками, он судорожно сгреб сухие листья, лицом уткнулся, зарылся в землю, будто что-то искал в ней или в луже крови, что растекалась вокруг его головы. В этой необъятной туше наместник усмотрел не человека, а свирепого дикого быка. И подумал: не убей их он, рано или поздно они бы убили его. Он готов был пренебрежительно передернуть плечами, но многолетняя привычка утаивать свои чувства удержала его. Люди, стоявшие вокруг, молчали, наместник опустился на колени и подумал, что он сам, эти двое и медведь словно находятся на сцене, а вокруг, отгораживая их от всего остального мира, со всех сторон безмолвно застыли потрясенные зрители. Наместник безучастно смотрел в лицо юной графини, которое казалось ему мордочкой горностая, и на миг увидел, каким оно было при жизни. Наклонился и спокойно и буднично закрыл ей глаза, как священник у постели усопшей. Потом тонким платком прикрыл мертвое лицо. Поднялся на ноги и обвел взглядом молчаливых мрачных людей. Они смотрели недоверчиво, нет, с подозрением. Наместник понимал, что стоит одному из них набраться дерзости и спросить, откуда взялся этот медведь, почему никто его не заметил, почему он не бросился прочь от людей, а накинулся на графиню, другой тут же выхватит кинжал, сцена раздвинется, зрители станут актерами, и все для него будет кончено. Мускулы у него напряглись, горячая волна крови подкатила к горлу, кадык дернулся, будто он с трудом проглотил что-то. Даже на языке он чувствовал солоноватый привкус страха и остро наслаждался им: живой, весь, до последней жилки. Один! Один против всех. Воля, решимость, действие. Не титул, не знатность, не власть — выигрывает жизненная сила и хватка, а страх близкой смерти дает возможность узнать, насколько они прочны. Он оглядел стоящих вокруг людей, заметил, что подходят загонщики, челядь, его слуги, слуги гостей — казалось, он взвешивает силы, — и наконец пронзительно и уверенно произнес:

— Милостивые государи, какая нелепая трагическая случайность. Я говорю и от горя не нахожу слов. Государь будет безутешен. Мир в стране достался нам тяжелой ценой, а прочность его зависела от поверженных, но помилованных государем соперников.

Кольцо зрителей дрогнуло: сейчас недоверие вспыхнет яростью, а может быть, окаменеет и затаится. Опасная минута, когда слова не прятали, а выставляли напоказ чудовищность содеянного. Ни самообладание, ни резкий властный голос не спасут его. Рука наместника легла на эфес сабли, он готов был обнажить ее, но пока только напоминал, что вооружен.

— Анри! — громко позвал наместник, и секретарь, пятое действующее лицо трагедии, очутился в кругу безмолвных охотников.

— Я здесь, ваше сиятельство.

— Высокородные господа должны быть доставлены в замок с подобающими им почестями. Далеко ли стража?

— Неподалеку, ваше сиятельство, там, где готовили привал.

— Протрубите сбор. Приготовьте носилки. И хотя совсем светло, зажгите факелы.

Протяжно затрубил рог, издалека отозвался другой. Слуги наместника, егеря, загонщики, ловчие подходили со всех сторон, смешивались с толпой, и было их неизмеримо больше, чем бывает на охоте. Весело зазвучали звонкие удары топора, пахнуло смолой, хвоей, свежесрубленными елками. На широкие, устланные лапником носилки уложили оба тела, в головах шли слуги с горящими мохнатыми сосновыми ветками. По обе стороны похоронной процессии, как требует того ритуал, молча, обнажив сабли, шагали воины замка Хуст.

Во главе процессии ехал наместник, он опередил всех, ехал один. Внизу, в долине, блестела Тиса, ветер яростно раскачивал деревья, словно старался привлечь к ним внимание. Наместник видел их мрачную суровую красоту и чувствовал — это и есть жизнь. Лес грозно гудел, его мощное гудение наполняло душу ликованием, было созвучно ей. Страх умер, уступив место радости и бешеной жажде жить. Человек открыто смотрел вдаль и не понимал — что же раньше казалось ему бренным и быстротечным, что же искало защиты под сенью гербового щита?..

ДЖОРДЖЕ КУШНАРЕНКУ

Джордже Кушнаренку родился в 1951 году в Дорохое. Прозаик. Окончил университет в Бухаресте. Опубликовал две прозаические книги, сборник рассказов «Вечер Протеуса В» (1982; премия газеты «Трибуна») и «Трактат о постоянной обороне» (1983).

Рассказ «Корабль гладиаторов» взят из антологии «Десант 83» («Бухарест, 1983).

КОРАБЛЬ ГЛАДИАТОРОВ

Пелена тумана над старыми стенами рассеивается только к полудню. Лишь в полдень становится зримым размеренное течение городской жизни.

На рынке крикливые торговцы предлагали ленты, пуговицы, целые штуки сукна. На деревянных прилавках лежали свежие овощи и всякая зелень. Мясники соблазняли покупателей лучшими кусками только что разделанных туш. Рядом торговали медом, фруктами, свежим сыром. Чуть дальше — рыбой, крабами и омарами. Покупатели чинно прохаживались по рядам в поисках всего самого, самого лучшего. Привереды надменно морщили носы. Откуда-то доносился запах кипящего вара. Детишки прятались за пышные юбки бонн или гонялись друг за дружкой, падали и обдирали коленки о шершавую брусчатку. Городские стражи проверяли каждый вновь прибывший или отъезжающий воз. Осень, зима, весна и лето беспрепятственно сменяли друг друга — им не мешали высокие крепостные стены.

Где начинаются, где кончаются городские стены, никто не знал. Поговаривали, будто Губернатору кое-что известно на этот счет, однако осведомленность правителя была подданным не впрок: он беззаботно и бездарно наслаждался жизнью в великолепном дворце на вершине холма, пока простые смертные — трудами и потом — добывали что могли из земли.

Марчел Даниэла Магеллан Сервантес Аристот Пармиджанини Бах Ортега Франко де Галамбос, Губернатор города, давно уже лелеял заветную мечту. Чудесное видение изгоняло сон властителя на пустынный берег моря и туманило дни. Мрачная бредовая оторопь определила весь стиль его правления: воля случая заменила суждение разума, компромисс позволил обходиться без чистоты и ясности. Грезил Верховный об одном, так, по крайней мере, утверждал он на дворцовых советах, затягивавшихся порой до первых петухов. Грезил он о давно и несомненно заслуженном им праве — достичь берегов далеких Индий, достичь и основать там самую прекрасную из цивилизаций, справедливейшее на свете общество. Так надеялся он навеки остаться в сердцах людей человечнейшим и светлейшим монархом всех времен.

Только поэтому он, впервые позабыв о своей скупости, взял на себя все расходы, связанные с экспедицией. А ведь о скупости его подданные шептались по углам тайно, и лишь отчаянные смельчаки, рискуя головой, решались говорить открыто. На его личные средства был построен корабль: гигантское трехмачтовое судно превосходило пышностью и величием крупнейшие христианские соборы. Духовенство, кстати, не одобряло этой затеи, усматривая в ней посягательство на монопольное право церкви творить на земле чудеса. Корабль был прекрасен даже на берегу, на стапелях. Тиковая палуба тускло лоснилась в солнечных лучах, сияли тщательно отполированные мачты. В гордыне своей Губернатор считал себя единственным творцом Корабля. Сами мастера утверждали, что никогда не удавалось им создать что-либо более прекрасное. И мастера гордились по праву. Как только работы были завершены, народ убедился в этом. Счастливчики бродили по бесконечным коридорам, осматривая каюты и объемистые трюмы, которым предстояло принять самые изысканные яства, какие только могли сыскаться в городе.