Чтение онлайн

— Короче, дело к ночи, — сказал он и вынул полпачки кредиток из кармана. Его спутник хотел было перехватить их, но торговка оказалась проворнее. Быстрыми пальцами она сосчитала деньги. Спутник всплеснул руками, спутник топнул резиновым сапогом, и голос его вспорол тишину, точно большой нож, который он наточил у ручья о камень.

Когда они шли переулком, впереди — его спутник, снующими мелкими шажками, а он следом, спокойным размеренным шагом, он вновь вернулся к картине. Целый год он ходил вокруг да около, напрягая воображение, силясь набрести на что-то стоящее…

У самого дома он машинально отметил про себя дым, который уже где-то там, за рамой картины, пробивался вверх сквозь хлопья снега.

ПОЮЩИЕ ЧАСЫ

Обычные ручные часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате. Вполне исправные, и ходили довольно точно. И солидно так жужжали, когда я их заводил. Я проносил эти часы много лет и едва ли обращал на них особенное внимание — так, взглянешь иногда, и все. Но однажды оставил их на ночном столике и целый день чувствовал себя неполноценным человеком. Мне казалось, что я вне времени — не то сбоку припека, не то позади. Конечно, в городе много часов: старые, на неуклюжих металлических столбах, которые всегда напоминают мне о войне, и новые, вращающиеся во все стороны на изящных бетонных колоннах — эти будто специально предназначены для замужних женщин, ожидающих на свидание любовников. Короче, полно электрических часов, чужих, холодных и безликих. Тогда я впервые и заметил, что ручные часы — куда лучше, чем какой-нибудь казенный хронометр.

Поймите меня правильно. Речь идет вовсе не о вещи. Я не из тех людей, которые могут, к примеру, так долго возиться с какой-нибудь рукояткой ножа, вырезая на ней узоры, что в конце концов в геометрические фигурки переходит часть их души. Боже, какой ужас, какая катастрофа, если этакая вещь вдруг потеряется! Хозяин мучается, точно инвалид войны. У того саднит мозоль на пятке, хотя вместо ноги болтается пустая штанина, а у этого ладонь еще долго помнит резную рукоятку давно не существующего ножа.

С моими часами было все иначе. Никакой души я в них не вкладывал — даже металлический браслет был стандартный, серийного производства. Может, действительно — что имеем — не храним, а потерявши — плачем? Но в таком случае, казалось бы, новые часы помогут забыть о потерянных старых. Вы только поглядите на эту «Омегу»! До чего бодро тикает и секунды отщелкивает не хуже секундомера. Но если вам кажется, что я забыл свои старые часы, то вы ошибаетесь.

А может, это вообще все чепуха? Может, я просто-напросто слишком долго искал эти проклятые часы, может, и не стоило переворачивать из-за них все вверх дном. И вполне возможно, что сейчас я думаю вовсе не о самих часах, а о потраченных усилиях и о потерянном времени. Когда-то я был влюблен в одну женщину и пылко, по-юношески верил, что муж и жена — одно целое. Я в самом деле ее любил, но тем не менее мы расстались. И знаете из-за чего?

Увы, увы — из-за часов. Да, оказывается, бывает и так. Тогда я был, как, впрочем, и теперь, холостым и не придавал одежде большого значения. Одевался прилично, но не безупречно. И вот в моей жизни появилась эта женщина. Как буря, как ураган, а когда она ушла, все вокруг стало монотонно, пусто и пресно. Полгода мы прожили как муж и жена: общая квартира, общая постель. А потом расстались — сухо, холодно, без взаимных упреков.

Причина? Неправильно ставите вопрос, уважаемый. Разве в этом мире что-нибудь имеет одну-единственную причину? Но если угодно главную, извольте: ее желание одевать меня с головы до ног. Надо сказать, что делала она это с большим вкусом. И все получалось как бы случайно, ненароком. Вначале появилась светло-бежевая материя на костюм и сухопарый портной, через неделю — три сорочки и, наконец, коробка с новыми туфлями. Что было делать — отказываться? Я пробовал, но она оказалась хитрее меня. Всякий раз, как покупалась обновка — новый пиджак, брюки, — старый пиджак с брюками исчезали. И в конце концов не осталось ничего, что напоминало бы мне меня прежнего. Как в армии — вам, наверное, тоже довелось служить, — вместе с гражданской одеждой человек сбрасывает с себя и прежнюю жизнь. И в один прекрасный день, сам того не замечая, становится совершенно другим человеком.

Нет, нет, я не преувеличиваю! Ни один генерал не выиграл бы ни одного сражения, если бы солдат становился в строй в своей домашней одежде, да еще со своими прихотями и привычками. Форма приводит всех к общему знаменателю. Как бы там ни было, но однажды мне вручили пару шерстяных носков и ручные часы. Прежние часы на пятнадцати камнях с синей короной на циферблате были еще вполне исправны и шли довольно точно. Но в один прекрасный день они исчезли, а вместо них я обнаружил на ночном столике вот эту «Омегу». О, конечно, конечно! Знаменитая марка и куда дороже, чем мои старые, с синей короной. Может быть, даже красивее — не знаю, может быть. Но тем не менее я попросил ее вернуть мне мои старые часы.

Странность? В сущности, да, у этих часов была одна странность. Я бы даже сказал, особенность, хотя и это ничего не объясняет. Понимаете, по вечерам, когда я лежал один в комнате, я любил слушать, как поет часовой механизм. Как бы вам это объяснить… Представьте себе такой невидимый камертончик, который звучит тихо-тихо. То ли фабричный дефект, то ли так и надо — не знаю, но они не то жужжали, не то пели — и это и была их особенность. Я бы узнал свои часы из миллиона самой темной непроглядной ночью. А когда я, засыпая, забывал их снять, то всю ночь они пели мне сквозь подушку. Представляете, их пение пробивалось даже сквозь подушку. Словно ниточка, связующая меня с прошлым, с моей жизнью. И я цеплялся за эту ниточку и мог слушать их бесконечно.

Может быть, я преувеличиваю, но поймите, голодному не до пианистической точности движений, когда дело идет о хлебе. Всякому понятно, что означает этот сухой блеск у него в глазах. Так вот и я говорю сейчас с вами. Слушаю четкое, как удары молотка, тиканье «Омеги» и все время вспоминаю о косолапой походке моих старых часов. Неужели это трудно понять?

Любовь? Да при чем тут любовь? Вы уже не первый, кому я рассказываю эту историю, и каждый заводит речь о какой-то там любви. Она благополучно вышла замуж, в третий раз, после того как закончилось наше с нею короткое интермеццо. И сейчас, когда мы с вами здесь разговариваем, наверняка уже покупает очередные туфли.

СОРОКОНОЖКА

Из его походки выпадали фрагменты и заменялись новыми, совершенно чужими. И делалось это так хитро, что он и не заметил. Так меняют трамвайные пути — частями, пока не останется ни одного старого рельса. И однажды ясным июньским утром, выходя из подворотни на улицу, он вдруг подумал, что похож на высохшее дерево, без единого листочка на ветках. Оно еще стоит среди своих зеленых собратьев, но уже давным-давно перестало быть деревом. И ему стало больно от такого сравнения.

Его походка медленно и незаметно отделилась от него — умерла. Она была мертва, как тот человек, на чьих похоронах он был недавно, как та женщина, раздавленная на повороте горной дороги грузовиком. Этот несчастный случай заставил его впервые задуматься. Раньше, когда у него была еще своя походка, ему представлялось, что смерть — это когда человек не может больше ходить, разговаривать, смеяться. Умерший вызывал в нем жалость, и он втайне радовался, что сам он жив и может ходить и смеяться. Но когда на обочине горной дороги он увидел нечто грузное и бесформенное под куском мешковины, что трудно было представить себе живым человеком, он вдруг поймал себя на том, что не чувствует уже той роковой черты, за которой все только кончается и ничего не начинается вновь.

Раньше, когда у него была еще своя собственная походка, каждый шаг состоял из множества больших и маленьких чуть угловатых движений, которые и составляли его особенность. И длинные руки как-то по-своему выбивались из общего ритма, и он знал свою угловатую походку, как знал свой мясистый нос и узкие глаза, потому что его сущность проявлялась в ней. Наверно, в ней было и что-то от его мимики, и от его манеры разговаривать, и, может быть, даже от его манеры молчать. Человек ходит точно так же, как растет трава или бежит ручей — тысячи бессознательных движений рождают походку.