Чтение онлайн

Антония почувствовала, как напрягся Орлофф, шкура стала горячей и шершавой, она убрала руку и обхватила себя за плечи. «На бойне, на какой бойне, что тебе делать на бойне?»

Человек хмыкнул: «Я же тебе сказал, что нам нужны деньги на соль, на спички, на одеяло. Да мало ли на что нам понадобятся деньги? И вообще у меня контракт. Завтра мне надо уходить, — он прищурил глаза, — нам надо, и я уже придумал куда». — «Куда?» — спросила она, все еще отказываясь понимать то, что услышала. «Я все продумал, Лайна, Шоймуш, это в шестидесяти километрах, за два дня доберемся, будем по очереди ехать верхом, там лошади больше не нужны, мы соберем сотни две, лошади вообще больше никому не нужны».

«Даже тебе?» Он нахмурился, что это еще за вопрос — даже ему? Посмотрел на нее укоризненно, забыла она, что ли, почему он должен повторять то, что раз объяснял, не слишком, может быть, подробно, но вполне доходчиво. Да, правда, он ведь как-то обмолвился, что жить не может без лошадей. Но она ни на секунду не подумала, что эти слова надо понимать вот так в лоб. Она сказала: «У тебя есть Орлофф, тебе мало?»

«Ну, Орлофф! Он для меня больше собака, чем лошадь, но и это я тебе уже говорил. Что с тобой, Антония, ты спрашиваешь про то, что сама отлично знаешь».

Он улыбнулся, словно сочтя, что она перечит ему из лучших чувств. «Будет, не ребячься, я постараюсь поскорее, оформлю бумаги, заберу деньги и — знаешь что? — подряжусь собрать табун побольше, сдадим его, получим приличную выручку и тогда сможем подольше не возвращаться в город». От радости, что нашел, чем развеять ее тревогу, он просиял, огладил коня и одним махом вскочил в седло, а оттуда с напускной деловитостью обронил: «Нам придется потрудиться, за лошадей дают гроши, больше потратишь на перегон и убой, а нам теперь нужны деньги, нас ведь двое, так?» Стегнул лошадь, и только пыль взвихрилась, только взметнулся бумажный мусор.

Антония осталась на кромке тротуара, то, что сказал всадник, привело ее в такое смятение, что она никак не могла собраться с мыслями, в ее мозгу все укладывалось с невероятным трудом, но когда до нее, наконец, дошло, что она должна подождать, пока он управится со своими делами на бойне, потому что он не на шутку занимается лошадьми, она огляделась и заметила, что ее обходят, озирая с любопытством. Она подошла к первой попавшейся витрине и, не обращая внимания на выставленные в ней морковь и яйца, посмотрелась в грязное стекло, вид у нее был действительно жалкий: волосы встрепаны, рукав разодран, ноги поцарапаны, в пыли, а физиономия в саже. Она нашла общественную уборную и там ухитрилась кое-как сполоснуть лицо и коленки, привести в порядок волосы, не нашла только решения для рукава. Она не помнила, сколько времени провела в помещении, провонявшем хлоркой, с засоренными раковинами и залитым водой полом, но когда вышла, то миновала, даже не заметив, вход в бывшую плавильню, место, где всадник велел ей ждать. Близилось к полудню, на улице было достаточно людно, чтобы, не привлекая ничьего внимания, тихо брести мимо лавок, не думая ни о чем определенном. Одиночество забрало ее так крепко, что она впала в безразличие к себе и ко всему на свете. Только поманил ее отсвет блистающего мира — и тут же, наспех, в считанные секунды пришлось от него отречься. Она не жалела, что поторопилась, придумывая себе новую жизнь — короче, чем век бабочки, у которой дождь или чьи-то пальцы смазали пыльцу с крыльев. Но тоска — впору было пуститься в поле, завыть по-волчьи, — тоска пришла на смену прозрению, спокойному и ясному, что все ей померещилось, что эта личность, со всеми его выкрутасами, оказалась дутая — кривляка, циркач (она сама удивилась точности приговора), «пережиток прошлого».

Сзади подкатила пыльная служебная «шкода», Палиброда выскочил на тротуар, бросил шоферу: «Завтра, как обычно», — и у нее не хватило сил даже удивиться, она только скривила губы, а он расцвел, растолковав ее гримасу как улыбку.

«Я как раз собирался на обед». Он выдержал паузу и обнял ее за плечи. Антония почувствовала, как его пальцы наткнулись на лохмотья рукава, секунду помедлили в замешательстве, потом собрали вместе порванные края — забота или повод задержать руку? «Не составишь мне компанию, я угощаю, перерыв, имею право, пошли?» Она пожала плечами, чужая рука не убралась, впрочем, ее это не волновало. «Пошли, все равно». Но он, не вслушиваясь в ответ, уже вел ее по пустому переулку — в столовую, о существовании которой она не подозревала.

Они попали в огромный зал, первая смена еще не приходила, дежурная смерила их взглядом и метнулась за боковую дверь. Через минуту выскочил заведующий. «Прошу пожаловать в отдельный кабинет, там вам будет уютнее». Антония глубоко вдохнула запах чорбы, еды из котлов и почувствовала, что здорово проголодалась. До самого стола Палиброда не снимал руки с ее плеча, заведующий дал понять, что «дама останется довольной», и в самом деле, еда оказалась вполне сносная. Палиброда спросил пива. Поразглядывав белую шапку над золотистым питьем, Антония вдруг сказала: «Знаете, я осталась под сильным впечатлением от вашей коллекции». Палиброда, удивленный, оторвал глаза от стакана. Он уже и думать забыл об их походе в старую плавильню. Если он и вспоминал об Антонии — а он, надо сознаться, вспоминал, — то лишь потому, что она была по-настоящему красивая женщина. «Я даже не ожидала — не ожидала, что и для вас в мире есть тайны, — тут она смешалась и сочла нужным пояснить: — То есть вы, вероятно, такой человек, который хочет видеть то, что люди обычно упускают из виду. Хочет — и, значит, может. Вам не только известно, что есть… э-э… невидимая сторона вещей, но вы, больше того, сумели протоптать к ней тропу».

Палиброда развеселился: «Ну! Это здорово, прямо-таки невидимая сторона вещей! (То, что сказала Антония, было красиво, но хотелось бы, конечно, разобраться, есть ли тут здоровое зерно, в этой зауми.) Камни, значит, тебе понравились, хорошо, а то я боялся, что не выкрою время разъяснить тебе, что они ценные — не потому только, что редкие, но и что от их вида — как маслом по сердцу».

Антония боялась, как бы Палиброда не брякнул чего-нибудь не к месту, она была как человек после долгой болезни, когда и глоток воды может погубить, если она чужда телу. Она откинулась на спинку стула, прошлась пальцами по холодному стеклу стакана и неожиданно спросила: «Какого цвета пиво?» Палиброда сначала не сообразил: «То есть?» Антония постучала пальцем по стакану: «Это пиво какого цвета?»

Палиброда нехотя ответил: «Желтое, желто-коричневое. Какого черта?»

Антония подняла стакан, поводила им перед его лицом. «Посмотрите хорошенько, оно черное. Это черный цвет». Палиброда взял щепоть соли, натер ею край стакана, отхлебнул. «Чушь, с чего бы ему быть черным?»

Тогда Антония, Тония-Антония, хотя и чувствуя, что совершает что-то ужасное, сродни предательству, сказала: «Все дело в том, чтобы поверить. Надо уверовать, что оно черное. Пусть оно пока и не черное, но скоро, очень скоро мы его встретим, этот черный цвет. Он уже существует, потому что мы его придумали. Может, мы еще не успеем отсюда выйти, как уже его встретим. Точно такой, каким мы его создали».

Палиброда чуть заметно кивал в знак того, что он понимает, а чтобы окончательно ее в этом убедить, спросил: «Кто тебе это сказал?»

Антония удивилась, в самом деле, кто ей это сказал, но разве обязательно нужно, чтобы это кто-то сказал? «Пошли?» И она первой поднялась и направилась к выходу из жаркой от соседства с кухней комнатушки. Палиброда нагнал ее, снова обнял за плечи, он был в духе — то ли от обеда, то ли от интереса, который она выказала к любезным его сердцу камням, — и не стал больше собирать края разорванной ткани, а, наоборот, проник внутрь, коснувшись ее руки, сначала легко, обжигающе, потом все смелее. Тония-Антония не протестовала, она знала, что это кончится, как только они выйдут на улицу, подошел уже час пик, три или четыре пополудни.

Не успели они пересечь громадный зал, уставленный столами, как перед Палибродой возник заведующий и почти что пропел: «Сюрприз для вас, большая редкость в наших местах». И из-под полы халата в подозрительных ржавых пятнах вынул сверток в плотной белой бумаге. Палиброда поглядел на него с укором, не благодаря, покачал головой: «Ну-ну». Однако сверток взял, и они вышли на улицу, под ослепительное солнце. Палиброда держал руку на ее плече, на ее голом плече, как бы желая показать, что он выше предрассудков, они прошли несколько шагов, прежде чем он убрал руку, под благовидным предлогом: «Развернем-ка, с ними держи ухо востро, прохиндеи, сунут тебе чего-нибудь, а потом сами же милицию за тобой вышлют». Он, конечно, шутил, Антония уже наладилась было улыбнуться, но тут он выпутал из бумаги бутылку вина. Это было особенное вино, действительно редкое для их мест, для предгорий, это было настоящее черное вино.

Антония стояла и смотрела, на нее нашла необъяснимая оторопь, и было такое чувство, что опять все ускользает, сдвигается с мест. Ведь она сказала за обедом про черный цвет просто так, не придавая этому значения — когда надо поддержать застольный разговор, все без разбора идет в дело. Но Палиброда не заметил, а может, как раз и заметил ее состояние, и потому предложил без обиняков: «Пошли, разопьем его у тебя?»

И Тония-Антония кивнула, особо не раздумывая, она была одна, и, значит, он мог, в конце концов, взглянуть на эту новую квартиру, которую никак нельзя было назвать даже приемлемой.