Чтение онлайн

Были авторы Ibid., S. 151 и сл., упрекавшие Вебера в искажении идей Франклина в результате такого отбора его сочинений, при котором не учитывались работы и письма, в которых Франклин, ссылаясь на мудрецов античности, недвусмысленно высказывался против золотой лихорадки и привязанности к земным благам. Этот упрек не кажется мне справедливым. Высказывания Франклина на протяжении его долгой жизни отнюдь не были однородными, и трудно сомневаться в том, что сам он не следовал всем поучениям, которые адресовал малым мира сего. Вебер, однако, ставил своей задачей не воссоздание идеологического портрета Франклина, но иллюстрацию того, что он назвал «духом капитализма»; в качестве такой иллюстрации он мог выбрать поучения Франклина, содержащиеся в его календарях — выбор тем более обоснованный, что именно франклиновский календарь имел больше всего читателей и, по мнению Вебера, особенно сильно способствовал превращению духа капитализма в массовое явление.

Более существенным в связи с выбором Франклина в качестве образца представляется возражение, что советы Франклина молодому купцу не являются чем-то новым или чем-то преимущественно связанным с его эпохой; как утверждает Л. Брентано, такие советы дал бы купец начинающему приказчику в любой стране. Здесь, по мнению Брентано, мы имеем дело попросту с традиционной профессиональной этикой мелкого буржуа, провозглашавшейся им уже на исходе средневековья. Наставления, во всем подобные франклиновским, давал пионер немецкой промышленности Иоганн Готтлоб Натузиус, который, как и Франклин, начав почти с ничего, составил значительное состояние. «Никак нельзя согласиться с тем, — утверждает Брентано, — будто пуританизм породил дух капитализма как массовое явление» Ibid., S. 154., хотя и нельзя отрицать, что пуританизм содействовал капитализму, разрушая некоторые предубеждения, сдерживающие его развитие.

Мы согласны признать, что в добродетелях, которые проповедовал Франклин в своем календаре и которые мы рассматривали в первой главе нашей работы, нашла выражение профессиональная этика мелкого купца или ремесленника вообще, и этика эта имела гораздо более широкое распространение во времени и пространстве, чем полагает Вебер. Заметим, кстати, что ганзейским купцам приписывается «пуританская» этика до появления кальвинистского пуританства, с которым Вебер связывает Франклина. Но, по нашему мнению, даже если бы афоризм «время — деньги» был известен до Франклина, развитие этой мысли и сила, с которой она подчеркивалась, были, во всяком случае, чем-то новым. Мы знаем авторов, еще до Франклина подчеркивавших ценность времени. Вполне вероятно также, что и до Франклина были люди, которые для себя лично переводили время на деньги: на заработанные деньги — время активной деятельности, а на потерянные — любую минуту, проведенную в праздности или потраченную на развлечения; но вряд ли можно привести пример человека, который предложил бы такую программу всем и каждому в качестве моралиста.

Если исходить из того, что установка, которую Вебер называет духом капитализма, нашла выражение в приведенном выше франклиновском афоризме, то напрашивается вопрос: в какой мере мораль франклиновского календаря может служить иллюстрацией пуританизма? Ответ на него важен для оценки тезиса Вебера о точках соприкосновения между духом капитализма и кальвинистской этикой, выступающей в роли пуританской этики по преимуществу. Сам Франклин, как нам известно из его автобиографии, отошел от религии очень рано, оставив для личного употребления довольно бледный деизм. Что же касается его календаря (который, разумеется, можно рассматривать лишь как свидетельство его взглядов на то, каким образом следует воспитывать других, а не как личное исповедание веры), тон этого календаря как нельзя более земной, добродушный, спокойный, без обращения к религиозным доктринам вообще и к какой-либо конкретной религиозной доктрине в частности, а также без пафоса учения о предназначении, учения, которому Вебер, приписывал такую роль в пробуждении «духа капитализма».

В польской литературе есть образ, который гораздо лучше, чем поучения Франклина, иллюстрирует тот специфический сплав экономики и религии, который Вебер подчеркивает в жизненной установке пуританина. Но это образ шляхтича и, надо полагать, католика. Мы встречаем его в «Нравоописательной смеси» Генрика Жевуского, в эссе «Мамона», в котором Жевуский необычайно интересно и тонко рисует типы почитателей денег. Один из таких типов — Клеон; его характеристику мы позволяем себе в сокращении привести:

«Клеон — человек во всех отношениях добродетельный. Примерный отец, спокойный сосед, с прислугой и крестьянами добросердечен и ровен. И хотя главнейшая его страсть, как и прочих его единоверцев (т.е. почитателей мамоны. — М.О.), состоит в накоплении денег, ради всех сокровищ короля Аттала [Аттал — имя нескольких правителей эллинистического Пергама] он не позволил бы себе малейшей нечестности. Он не совершенно лишен способности к жертвам и даже, случалось, умел проявлять великодушие; вообще же он достаточно дружелюбен для собирателя состояния. При всем том, однако ж, в служении золотому тельцу он выказывает даже большее рвение, нежели те (т.е. типы, описанные автором раньше. — М.О.), и, хотя в поступках своих он честен, его понятия в этом предмете извращены еще более. Ибо он верует, и верует свято, несокрушимо, неколебимо, что господь вменил в обязанность всякому человеку, в особенности отцу семейства, наживать или умножать состояние — богобоязненно, под угрозой вечного осуждения. Попечение о прибыльном течении своих дел мнится ему не только чем-то вполне допустимым, благоразумным, полезным (с чем согласится каждый), но долгом, пренебрежение коим есть грех, отпущению не подлежащий...

Малейший ущерб, случившийся по его недосмотру, не столько печалит его материальным убытком, сколько тревожит чувствительную его совесть напоминанием о неисполненном долге. Эта мысль, посреди достатка, коим дом его изобилует, делает его постоянно несчастным, невзирая на то, что он сознает свою невиновность. Он убежден, что богатство есть наследство от господа бога, отказанное его обладателю с условием, что тот заслужит его упорным трудом... и если к концу года он замечает, что приумножил свое состояние не на столько, на сколько мог бы и на сколько ему удавалось в прежние годы, его помутившаяся совесть терзает его точно так же, как если бы из-за него пострадала чужая собственность. Как видите, наш добрый Клеон не поэт и не философ мамоны, но ее теолог...

В каком бы ни пребывал он веселом расположении духа, стоит лишь звону монет (как бы мало их ни было) коснуться его ушей, стоит их блеску привлечь его взор — и улыбка веселья мгновенно покидает уста его, а лицо обретает серьезность, как у аскета. В каком-то восхищении духа, подобном тому, которое вызывает лицезрение святейшего таинства у человека, не знающего греха, он словно читает про себя возвышенные молитвы. Оттого-то, если кому из его знакомых случится потерять состояние, пусть даже его вина состояла в одной нерасчетливости, Клеон проникается к нему презрением, почитая его за преступника, которого честному человеку надлежит избегать, как чумного; а те, что весь доход обращают на текущие нужды, для него подобны духам равнодушных у Данте, коих и небеса отвергают, и преисподняя...

Транжир для него — святотатец, и я убежден, что если он мог бы сразу удвоить свое богатство при условии, что бросит в грязь хоть горсточку золота, то, при всей своей безграничной жажде обогащения, он в праведном негодовании отверг бы подобное средство... Преклонение его перед деньгами до такой степени бескорыстно, что он рад был бы видеть подобное преклонение распространившимся между всеми на свете людьми, пусть даже сам он от такой перемены понес бы немалый убыток. Оттого-то и не пропускает он ни единой оказии направить ближних на истинный путь и просветить их по части безгрешных способов приращения состояния. Он никому не откажет даже в просьбе посмотреть земельный участок и помочь в устройстве доходного, сколько возможно, имения, и будет трудиться сам для другого, не покладая рук. И не одну или две, но сотню миль готов он проехать безо всякой корысти, кроме желания упрочить культ золотого тельца. Вот истинный Апостол Мамоны!» Bej#322;a J. [Rzewuski H.] Mieszanin obyczajowe. Wilno, 1841, s. 186-191.

Думаю, стоило посвятить столько места этой характеристике. Она не только иллюстрирует описанную Вебером жизненную установку, но и показывает, насколько сложным бывает то, что неконкретизированно называют экономической мотивацией. Если бы мы что-нибудь знали о том, как часто встречалась установка подобного рода среди польской шляхты, современной Жевускому, мы могли бы использовать его описание против тезиса Вебера о связи этой установки с буржуазным пуританизмом. Но мы ничего об этом не знаем, а коль скоро она остается изолированным явлением, Вебер, несомненно, ответил бы нам, что он вовсе не отрицает возможности существования такой установки вне пуританизма, однако массовым явлением ее сделал только пуританизм.

Упоминавшееся выше отсутствие учения о предназначении (не только в поучениях франклиновского календаря, но и, насколько мне известно, в теоретическом наследии Франклина вообще), а также особенно важное значение, которое это учение имело, по мнению Вебера, для развития «духа капитализма», побуждают задуматься о возможном влиянии веры в предназначение на психику человека. Тут мы оказываемся в сфере мысленного психологического эксперимента, в области прикидок «на глаз», пытаясь представить себе: а как бы повлияла подобная вера на меня, если бы я ее разделял? Речь здесь идет не о вере в историческую необходимость и о ее последствиях, но о вере в предопределенность нашей земной или, как в данном случае, нашей будущей жизни.