Чтение онлайн

В истории Робинзона находит свое выражение не только жажда обогащения, но и стремление к колониальной экспансии, мечты о чудесных сделках, в которых за какие-нибудь бусы, зеркальца, побрякушки можно выменивать у дикарей золотой песок и слоновую кость. Сделках тем более приятных, что обе стороны остаются довольны, никто не в обиде, а источником прибыли служат лишь различия в иерархии ценностей разных культур. Робинзон мечтал о рабах и роли господина над ними, не питая ни тени сомнения, что англичанину это пристало, как никому. Злополучное путешествие, окончившееся гибелью судна и высадкой Робинзона на необитаемом острове было как раз экспедицией работорговцев в Гвинею, откуда товарищи Робинзона хотели «привезти негров тайно, а затем поделить их между собой для своих плантаций» (с. 40). Как писал еще в 1924 г. Доттен, «Робинзон» — это учебник колонизаторства, написанный с глубокой верой в миссию распространения цивилизации среди дикарей, а вера в подобную миссию и в «бремя белого человека» лежит у истоков англосаксонского империализма [405] .

Мы не будем исследовать здесь все интересные мотивы, которые можно найти в «Робинзоне». Мы не пишем монографию о Дефо, а лишь цитируем его для иллюстрации истории видоизменений буржуазной морали — той, которая позднее, в XIX и XX веках, служила моделью для карикатуры. Авторы этой карикатуры вменяли в вину буржуазной нравственности невосприимчивость к эстетической культуре. И правда, Робинзон, как и сам Дефо, невосприимчив к ней. Не раз уже обращалось внимание на то, что Робинзон никогда не смотрит на окружающий мир просто так, ради бескорыстного созерцания. Лишь однажды он восхищается красотой беспокойного моря — когда эта тишь наступает после бури, во время которой его мучила морская болезнь.

Буржуазную нравственность всегда обвиняли в эмоциональной бедности, проявляющейся и в теоретизировании, и в поведении.

Холодность Молль Флендерс, которая думает только о собственных интересах, поразительна. Известно, что ее мало заботят собственные дети. Сообщник ее многочисленных краж оказывается за решеткой, и Молль боится, что он ее выдаст; к счастью, ее товарка «прислала мне радостную весть, что парень повешен, — давно я не получала такого приятного известия» (с. 279-280). Эту черту находили также у Робинзона, которого упрекали за продажу столь преданного ему мальчика Ксури; причем, если он и сожалел впоследствии о своем поступке, то не потому, что был так уж привязан к мальчику или что его мучила совесть [406] . Было замечено также, что если Робинзон и делал доброе дело, то для того, чтобы насладиться ролью милостивого владыки или же орудия провидения. Но всего удивительней то, что в романе, столь реалистичном, где каждая мелочь воссоздана с фотографической точностью (особенно, когда речь заходит о хозяйственных вопросах), автор заставляет Робинзона прожить 29 лет без единой мысли о женщине; а ведь книга отнюдь не предназначалась для юношеского чтения. «В самом деле, я ушел от всякой мирской скверны: у меня не было ни плотских искушений, соблазна очей, ни гордыни» (с. 118) — вот единственное упоминание об этой теме. «Купцу, достойному своего звания, некогда предаваться любви, — замечает, имея в виду героев Дефо, Доттен. — Если у него и остается немного свободного времени, пусть лучше он употребит его на улучшение своего положения в обществе, на то, чтобы стать истинным джентльменом» [407] .

Умалчивание об эротической стороне жизни в «Робинзоне» не единственная неправдоподобная черта этой книги. Неправдоподобно также, что Робинзон прожил на острове 29 лет, не старея и не забыв языка. При первой же встрече с соотечественниками он демонстрирует такой безупречный английский язык, как если бы только вчера покинул Сити. Конечно, легко что-нибудь просмотреть, сочиняя книгу за два месяца, но что касается эротики, здесь, я полагаю, дело не в недосмотре. В личной жизни Дефо эти вопросы, кажется, не играли особой роли. Биографы, правда, выискали какую-то его случайную любовницу, торговавшую устрицами, но утверждают, что Дефо содержал ее в один из периодов своего «просперити», дабы и тут возможно более походить на джентльмена.

В разнообразнейших подражаниях «Робинзону Крузо» сохранялась и эта его особенность, что, разумеется, было оправдано, когда робинзонады стали чтением для молодежи. Д. Марион, один из исследователей творчества Дефо, допускает, что мотив робинзонады и любовный мотив в принципе исключают друг друга [408] . Тут, конечно, все зависит от того, как понимать робинзонаду. Если к подобному типу литературы можно отнести «В пустыне и в джунглях» Сенкевича, гипотеза Мариона ошибочна.

В «Робинзоне» замечали также мещанскую осторожность и недоверчивость. Действительно, Робинзон все дела улаживает в форме договора и всегда начинает с точного определения, что он дает и что желал бы получить взамен, причем письменная форма для него предпочтительнее. Особенно любопытным примером служит первая за 29 лет встреча с соотечественником. Робинзону не изменяет ни ясный ум, ни дар речи. Когда капитан, высаженный мятежной командой на остров, просит о помощи, Робинзон отвечает: «Сударь, я попыта юсь выручить вас, но прежде ставлю вам два условия... во-первых, пока вы у меня на острове, вы не будете предъявлять никаких притязаний на власть... и будете подчиняться всем моим распоряжениям. Во-вторых, если вам удастся овладеть вашим кораблем, вы бесплатно доставите на нем в Англию меня и моего слугу» (с. 230). А так как у Робинзона были деньги, спасенные с двух потонувших кораблей, его забота о бесплатном проезде в Европу и впрямь доказывает, что меркантильный подход к жизни ни на минуту не оставил его, а радость от освобождения не затуманила его трезвый ум.

Эта осторожность и недоверчивость свойственны также Молль Флендерс. Она не доверяет голосу чувств и, вообще говоря, презирает тех, кто способен забыться. От других она всегда заранее требует письменных обязательств, сама же уклоняется от любых обещаний — письменных или при свидетелях. Решившись открыть мужу, что он — ее брат, она прежде требует от него письменного обещания не причинять ей ущерба (финансового, конечно). Когда муж-брат присылает ей затем товар из Виргинии, требуя, чтобы она письменно отреклась от дальнейших претензий, она и тут не теряется: «Однако я действовала так ловко, что товары были получены раньше, чем я успела дать требуемую подписку, а потом я постоянно находила то один, то другой предлог, чтобы уклоняться от этой подписки» (с. 162). Отдав одного из своих детей на воспитание, за 10 фунтов в год, она желает сохранить за собой право его посещать, что стоит еще 5 фунтов, и радуется, получив это право без письменного обязательства вносить ежегодно дополнительную плату (с. 226).

Как было сказано выше, Молль Флендерс презирает тех, кто идет на поводу у своих чувств, а значит, и у любовного дурмана. Обокрав в карете случайного любовника-пьяницу, она возмущается человеком, который идет на такую глупость, как любовное приключение, совершенно не зная, с кем имеет дело. «Нет ничего нелепее, гаже и смешнее нализавшегося мужчины, разгоряченного винными парами и похотливыми желаниями;... порок топчет в грязь все, что в нем было доброго, даже сознание его помрачено похотью, и он творит одну глупость за другой» (с. 287). Сама она не забывается никогда. «Я не была настолько развращена, чтобы ступить на путь порока из одной любви к нему» (с. 137).

Некоторые исследователи творчества Дефо, движимые антипатией к меркантильным воззрениям, чересчур уж ревностно выискивали в «Робинзоне» купеческие черты, объясняя ими такое поведение Робинзона, которое в его обстоятельствах было бы нормальным для всякого нормального человека. Так, Доттен видит проявление торгового духа Робинзона в том, что тот старательно прячет на дне своей пещеры деньги, взятые на потерпевшем крушение судне. Но это вполне естественно для человека, не теряющего надежды выбраться когда-нибудь с острова. Точно так же, когда Робинзон ограждается на ночь от мало еще известного ему Пятницы, это не означает «недоверчивой осторожности, необходимой для предпринимательства», но лишь разумную предусмотрительность, которая не кажется нам исключительной прерогативой класса, а также профессии автора «Робинзона».

Личная нравственность Дефо и его героев (судьбы и взгляды которых весьма отчетливо отражают судьбу и взгляды самого автора) вовсе не так уж проста. Тэн изображал Дефо глухим к вопросам чести; Дефо, по его мнению, «соблюдал суровые нормы морали, однако обостренное чувство чести было ему чуждо» [409] . Эта в меру благожелательная характеристика впоследствии сильно ухудшилась по мере более близкого знакомства с биографией Дефо. Несомненно, собственная жизнь и наблюдения помогли Дефо уяснить, что граница между злом и добром бывает не слишком определенной. В «Образцовом английском купце» мы читаем: «Не подлежит сомнению, что в действительности мало что беззаконно и бесчестно само по себе, но каждое преступление становится таковым при участии и благодаря стечению обстоятельств» (гл. XX). Эти слова звучат несколько загадочно, но при любом их истолковании оценка человеческих поступков представляется делом нелегким. Поэтому автор сдержан и терпим в моральных оценках. Глядя издали на высадку людоедов, Робинзон говорит: «На каком основании я должен отомстить за кровь, которую они так неразборчиво проливают?... Почем я знаю, осудит ли их господь? Несомненно одно: в глазах каннибалов каннибализм не есть преступление... и совесть не упрекает их за него. Они грешат по неведению и, совершая свой грех, не бросают этим вызова божественной справедливости» (с. 154). А в Другом месте: «Их варварские обычаи меня не касаются; ... если господь их покинул... во всяком случае, меня он не уполномачивал быть их судьею, а тем более палачом» (с. 209).

Мы знаем уже, до какой степени нравственность человека у Дефо зависит от его зажиточности; и не только в том смысле, что, имея деньги, можно позволить себе быть добродетельным, но и в том, что люди по-разному оценивают одинаковые поступки, совершенные бедняками и богачами. В последнее время единодушно подчеркивается глубокая вера Дефо в определяющую роль среды по отношению к нравственности. Об этом свидетельствует, например, в «Молль Флендерс» карьера сосланных в Виргинию уголовников, которые становятся там примерными колонистами. Однако сама Молль Флендерс, приводимая в качестве иллюстрации этого тезиса и объявляемая жертвой социальной среды, вызывает сомнения. Молль Флендерс — убежденная рецидивистка, хотя обстоятельства в большинстве случаев не принуждают ее к поступкам, которые она совершает. Вопреки ее детским беседам с воспитательницей (когда ей казалось, что быть барыней, чего ей больше всего хотелось, — значит самой зарабатывать на жизнь) Молль Флендерс не хочет работать. Она хочет быть дамой и мечтает о джентльмене. Овдовев в первый раз, она имела 1200 фунтов, что для начала совсем неплохо; но это не уберегло ее впоследствии от карьеры проститутки и воровки. Нередко она сама жалуется, что ее губит корыстолюбие [410] . Хотя автор заставляет свою героиню на старости лет раскаяться (явно считая, что есть из-за чего, или предвидя, что читатель будет такого мнения), некоторые считают, что Молль в глазах автора — положительная героиня романа. Трудно прийти здесь к какому-то определенному мнению. Как и другие книги Дефо, «Молль Флендерс» была написана наскоро и в ней полно невыправленных противоречий. Здесь нет интриги, которая объединяла бы роман в нечто цельное, вела бы к определенному финалу с определенной моралью. Это просто конвейер приключений, временами довольно-таки утомительный, еще напоминающий композицию некоторых рыцарских романов. Дефо рассчитывал здесь на популярность, какой пользуется «уголовная» литература. Чтобы заработать, не подвергаясь упрекам в порче нравов, автор в предисловии заверяет, что не позволил себе «никаких непристойностей, никакого бесстыдства, ни одного грубого выражения» (с. 8), и если уж занялся всей этой уголовщиной, то лишь для того, чтобы «не потускнела красота раскаяния» (с. 8), вообразить которое, заметим в скобках, он предлагает самому читателю, ограничившись предсказанием такого раскаяния в последних фразах романа. Роман, кроме того, должен был играть роль предостережения для людей, оказавшихся в тех же обстоятельствах, что и героиня, и подвергающихся подобным искушениям, а также для тех, кто ротозействует во время пожара (одна из краж Молль) или забывает в давке о своих жилетных часах.