Чтение онлайн

Вернемся, однако, к характеристике «человека экономического». Как мы уже знаем, ценность всего он измеряет полезностью. Он смотрит на людей, пишет далее автор, как на потребителей или производителей, как на звенья в цепи занимающих его сделок, как на рабочую силу, как на более или менее платежеспособных клиентов. Он ценит добродетели, важные в хозяйственной жизни: бережливость, трудолюбие, ответственность за слово, любовь к порядку. Человек экономический — эгоист. Альтруистическая и экономическая установки исключают друг друга. Его отношение к людям Шпрангер определяет словом «мютюализм» [429] , имея в виду, насколько я понимаю, обмен услугами, соблюдение принципа взаимности в известной форме «do ut des» («я даю, чтобы ты дал мне»).

Человеку экономическому необходима свобода проталкиваться в обществе локтями. Ему нужна правовая система, охраняющая частную собственность. Хозяйственное право для него самая важная часть законодательства, а государство нередко рассматривается как всего лишь некий надиндивидуальный хозяйственный институт. В боге он видит верховного эконома, который дает человеку его хлеб насущный, умножает стада, направляет купеческие корабли, насылает на нивы дождь или дарует ясную погоду. Рассуждая в категориях полезности, «человек экономический» у Шпрангера мыслит рационально, ибо полезность не сиюминутное удовольствие, а нечто рассчитанное на перспективу. Рациональность здесь явно отождествляется с холодным расчетом, противостоящим минутному побуждению. В согласии с уже упоминавшимися воззрениями о нечувствительности «человека экономического» к прекрасному, Шпрангер заявляет, что «полезное, как правило, враждует с прекрасным» (с. 154). «Человек экономический» поощряет искусства разве лишь для упрочения своих деловых успехов. Меценатство богатых промышленников нередко имеет целью исключительно повышение их кредита.

Такова в общих чертах шпрангеровская характеристика «человека экономического» вообще, характеристика абстрактная, лишенная плоти и крови; она, собственно, имеет в виду только тип, сформированный некоторыми разновидностями европейского капитализма, однако автор трактует ее так, как если бы она была действительна всюду и для любого экономического строя. Воображение автора не выходит за рамки привычных ему экономических форм; он не замечает, что многие черты его «человека экономического» вовсе не имеют обязательного характера.

Шпрангер, несомненно, сознает необходимость конкретизации сконструированного им типа. Так, например, среди тех, кто руководствуется экономическими мотивами, он различает, во-первых, производителей по преимуществу, во-вторых, потребителей по преимуществу; он сознает необходимость отдельно рассматривать тех, кто имеет дело с вещественными благами, и тех, кто имеет дело только с абстрактными деньгами, как банкир или биржевой спекулянт. Особенно антипатичен ему непроизводительный накопитель, живущий негативной, сумрачной, аскетической жизнью, — обычный образ жизни женщин в мещанских семьях. Но эти и подобные им наблюдения, конкретизирующие понятие «человека экономического», не спасают положения. Виною тому прежде всего неверный исходный пункт: допущение какой-то общей установки у всех тех, кто руководствуется экономической мотивацией, которая понимается как нечто однородное. Дальнейшие рассуждения автора нередко лишь подрывают эту и без того сомнительную концепцию.

Между тем, даже если ограничить «человека экономического» только типом купца (который чаще всего служил теоретикам моделью для обобщений), то и тогда мы имели бы дело с разнородностью, не укладывающейся в рамки единой схемы. С оседлым городским западноевропейским купцом конца XIX века трудно сравнивать купцов античности, бороздивших кишащие пиратами моря; путешественников, открывающих новые земли, как Марко Поло, пересекший всю Азию на пути из Италии в Китай и обратно; английских морских купцов, жизнь которых была полна приключений, наподобие Томаса Бетсона, средневекового купца, скупавшего в Англии шерсть (его жизнь интересно описана в книге Э. Пауэра «Люди средневековья» [430] на основе сохранившейся переписки Бетсона); польских купцов на спишском торговом пути [431] , которые, подвергаясь опасности ограбления, пробирались под стенами рыцарских замков Недзицы и Чорштына.

Тем не менее теоретики все же пробовали выделить общие черты, свойственные купечеству. Так, например, К. Каутский в «Происхождении христианства» рассматривает, какое вообще влияние оказывает торговля на склад ума [432] . Торговля, по его мнению, «развивает совершенно другие формы мышления, чем ремесло и искусство» (с. 166). Купец менее консервативен, чем земледелец или ремесленник, поскольку его профессия требует гибкости ума и широты кругозора. Он не должен быть слишком привязан к одному месту, ему необходима подвижность (Дефо, напомним, был противного мнения). В то время как искусства и ремесла связывают человека с конкретными вопросами, мышление в категориях кредитов и процентов развивает способность к абстрагированию. Купцу не нужно замыкаться в какой-либо одной отрасли хозяйствования. Ему, в сущности, все равно, что именно покупать или продавать, лишь бы купить подешевле, продать подороже и найти покупателя (с. 167). Купеческое отношение к труду, считает Каутский, специфично: труд интересует купца только как фактор, определяющий цену. Зажиточность и благосостояние крестьянина или ремесленника ограниченны, богатство купца может возрастать беспредельно, отсюда его ненасытная жажда прибылей, не останавливающаяся — как это происходит, например, в колониях — перед жестокостью.

«Не «производительные» занятия, земледелие и ремесло, а как раз торговля, эта «непроизводительная» деятельность, развивает умственные способности, которые составляют основу научного исследования» (с. 169). В то же время, однако, «бескорыстное мышление, стремление к правде, а не к личной выгоде меньше всего характеризуют именно купца» (с. 169). «Торговля, — читаем мы дальше, — развивает только необходимые для этого умственные способности, но не их научное применение. Напротив, там, где она приобретает влияние на науку, она старается фальсифицировать ее выводы в свою пользу» (с. 170). «Всюду, — продолжает Каутский свою характеристику, — ... купец является в одно и то же время наиболее интернациональным и наиболее националистическим элементом в обществе» (с. 172-173). Эту черту мы действительно имели возможность заметить у Дефо: он был крайне националистичен, когда выступал против импорта; в то же время нужды торговли делали из него человека, чуждого национальным барьерам.

d) Психоаналитики. Раз уж речь зашла об отношении к вещественным благам и деньгам, которыми якобы особенно интересуется определенный тип человека, стоит еще упомянуть о своеобразных воззрениях психоаналитиков на факторы, будто бы формирующие подобный тип личности.

Интерес к деньгам и к имуществу формируется, по мнению некоторых из них, в результате «замещающего» вытеснения из психики интереса к собственным экскрементам [433] . Это первый продукт ребенка, первая его собственность, и его дальнейшее отношение к имуществу складывается по образцу младенческого отношения к собственным выделениям. Любые реакции обладания, удержания чего-либо, расходования носят иррациональный характер, обусловленный воспитанием в младенчестве. «Анально-эротический тип», проявляющий особенный интерес к собственным экскрементам, — это впоследствии тип, активный в финансовой жизни (!). Он легче расстается с бумажными деньгами (что опять-таки якобы обусловлено детскими привычками), чем с металлическими. Средние классы, склонные к финансовой экспансии, смогли развиться как следует лишь тогда, когда в обращении появились бумажные деньги, которыми легче было манипулировать — между прочим как раз потому, что они не пробуждали стремления к коллекционированию. С интересом к обладанию собственностью связан ряд других черт: любовь к порядку, методичность, чистоплотность, упоминавшаяся уже тяга к коллекционированию, склонность к контролю над жизнью других, а также к пропаганде идей (?). Таким образом, можно сказать, что в соответствии со взглядами психоаналитиков социальные условия, при которых к власти приходила буржуазия, поощряли «анально-эротические типы»; они-то и стали поэтому выдвигаться на первый план.

«Деньги не пахнут» — это для психоаналитиков изречение даже слишком симптоматичное. В нем будто бы как нельзя лучше заявляет о себе «анально-эротический тип», у которого, впрочем, интерес к деньгам принимает порою форму маниакальной ненависти. И так же, как антирелигиозную манию считают иногда проявлением обманутой, но еще живой потребности верить, проявлением религиозной неудовлетворенности, так, по-видимому, и в осуждении денег психоаналитики желали бы видеть доказательство того, что деньги осуждающему небезразличны.

Заканчивая рассмотрение этих типологических построений, выскажем вкратце свое отношение к ним. Трудно что-либо возразить против убеждения, что отношение человека к экономической жизни принимает различные формы и что можно попробовать выделить в связи с этим различные типы личности. Точно так же вряд ли можно сомневаться в том, что занятие купца в какой-то степени определяет его психологию, чем интересовался Каутский. Если тем не менее представленные выше характеристики вызывали у нас сомнения, то это потому, что они либо переоценивали роль биологической предрасположенности, либо не слишком ясно представляли себе область применимости собственных заключений (что мы наблюдали у Зомбарта и у Шпрангера в связи с их расплывчатой концепцией «человека экономического»), и типология, справедливая для определенных общественных отношений, объявлялась типологией человека вообще, либо, наконец, потому, что связь между выделенными чертами и их мнимой основой была если не прямо фантастической (как у цитировавшихся психоаналитиков), то, во всяком случае, неубедительной.

а) Взгляды М. Вебера. Распространению буржуазной морали франклиновского типа в странах, где раньше всего сформировался капитализм, сопутствовало развитие определенных религиозных сект; неудивительно поэтому, что вопрос об их роли как в зарождении, так и в распространении буржуазной этики занимал многих ученых, интересовавшихся той эпохой.

Роль религиозного фактора в формировании взглядов буржуа Нового времени в Западной Европе была особенно впечатляюще представлена в работе М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма», впервые опубликованной в журнале «Archiv f"ur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik» за 1904 и 1905 гг. Вышедшая затем отдельным изданием и переведенная на многие языки, она получила большую известность, хотя Вебер не относился к авторам, читать которых легко.