Чтение онлайн

В стремлении развеять мысли о Грегори, Дейрдре думала об отце и вспомнила, что он, хоть и взял в жёны христианку и для виду придерживался христианских традиций, истинно же был язычником, как его отец, и все его предки до него. Вспомнила про то, хоть и была в те года мала, как отец уезжал справлять варварские обряды, и что мать её упрекала его в том.

И, сдерживая крики боли, что, учащаясь, волнами прокатывалась по телу, Дейрдре касалась деревьев и камней, и камыша на бережке ручья, и звала тех, чьей заступы никогда прежде не просила, будучи истинно набожной, но обратилась лишь тогда, в минуту наивысшего отчаянья.

— Я не знала добра от людей… и теперь взываю к вам. Явите же себя, мне не у кого более молить о помощи! Уповаю на вас, духи лесов и рек, которым издревле поклонялись мои прадеды! Если вы по-прежнему здесь, не откажите дочери своих последователей, как встарь отвечали на молитвы тех, кто верил в вас!

И подлетевший ветер закружил вокруг неё пёстрым хороводом листья, и, любопытствуя, волна выплеснула на берег, раздвигая камыш прозрачными ладошками.

— У меня нет ничего, чем могла бы отблагодарить вас, даже жизнь моя уже не принадлежит мне. Всё, что могу отдать вам — моё дитя. В нём моя просьба, он же — мой дар. Вверяю его вам, о духи земли и воды! Людской мир был бы жесток к нему… так не лучше ли ему и вовсе не знать его, в покое лесов и рек?..

Дейрдре сказала это и смолкла, вконец обессилев. Тогда рядом с ней и вокруг неё запело и зашелестало дивными голосами:

— Просьба твоя услышана, о Дейрдре, дочь Коннора, сына Кормака…

— Твои предки славно служили нам…

— Мы помним это.

— Ты звала нас, и вот мы явились…

— Мы принимаем твой великодушный дар…

— И мы исполним твою просьбу.

Ещё не истаял последний отзвук напевной речи, когда к Дейрдре приблизились семь женщин, прекрасней которых нельзя вообразить. Они появились неслышно, как призраки: одна будто бы вынырнула из ручья, другая выступила из тени старой рябины, иные и вовсе невесть откуда. Как ни была измучена Дейрдре, она изумилась их чудесной красоте и чудесному появлению.

Женщины же тотчас принялись за исполнение обещания. Они устроили для Дейрдре постель, столь мягкую и тёплую, что невозможно было поверить, будто она сложена из валежника. Они отёрли её лицо и тело ключевой водой и напоили снадобьем, облегчившим её страдания. И не отходили от неё во всё время родов, ободряя ласковыми словами, как добрые подруги, и, вместе с тем, умелые повитухи.

Когда же Дейрдре разрешилась, они обмыли младенца и, закутав его в пёстрые пелёнки, положили матери на грудь.

Дейрдре устало вздохнула, с невыразимой тоской глядя на сына, которому — она чувствовала — не успеет подарить и толики материнской любви. Собрав крохи сил, она поцеловала младенца и перекрестила, хоть семь женщин рассерженно переглянулись при виде крестного знамения.

— Джерард… Я назвала его Джерард.

Вымолвила это и впала в милосердное забытье. Вскоре отлетела незлобивая её душа и распахнула голубиные крылья. Заметалась над мёртвым телом, заплакала, и слёзы души, падая на грудь новорождённого, превратились в россыпь родинок.

Стонала душа, билась голубицей в тенетах, причитая над покинутым сыном:

— Любимое моё дитя, при родном отце сирота! Жить тебе не крещёным, не отпетым, без исповеди, без венчания!

А тело её уже оплели корни и травы, скрывая с глаз, и за мгновенья вырос там, где она лежала, едва приметный холмик, обвитый плющом.

Одна из женщин взяла младенца на руки, баюкая и напевая чарующую мелодию.

— Лети, голубка! Мы его покрестим, мы и исповедуем, и обвенчаем… мы и отпоём!

И, хоть не отпускала земная любовь, крылья влекли ввысь. Там тихий ангел встретил скорбную душу и, приняв в ладони, унёс с собою, не сочтя чрезмерным груз её грехов. И налипшая земная грязь летучим прахом осыпалась с белых перьев.

А семь сид забавлялись, развлекая чудесами человеческое дитя.

— Джерард… — протянула одна и засмеялась: — Мы назовем его на наш лад. Осенний Лис… Лисёнок.

Ребёнок и впрямь родился с огненно-рыжим пушком на темени.

— Так и будем звать его, — согласилась другая.

— Уже теперь видно — собой в отца, — заметила третья.

— Отец его хорош — лицом и статью, — усмехнулась четвёртая.

— Да под красотою этой — одна гниль! — возразила пятая. — Точно цветущий пень.

— Насколько же много он взял от отца? — задумалась шестая.

— А это уж мы посмотрим! — улыбнулась седьмая и вновь запела колыбельную на нелюдском языке.

Нелюдь

И слышу узких могил вкрадчиво-тихий зов, Ветра бездомного крик над перекатом валов, Ветра бездомного дрожь в закатном огне. Ветра бездомного стук в створы небесных врат И адских врат, и гонимых духов жалобы, визг и вой… О, сердце, пронзённое ветром, их неукротимый рой Роднее тебе Мадонны святой, мерцанья её лампад.

Уильям Батлер Йейтс

Слова порождали зримые образы, что сменяли один другой в летучем хороводе сидхе… отдалялись, покуда не померкли, не развеялись колдовством, и последний отзвук растаял в безмолвии.

Иные события и лица Джерард, как ваятель резцом, набрасывал меткими и верными взмахами; об ином кидал пару скупых, хлёстких фраз; что-то же и вовсе обходил молчанием: от незнания ли, от нежелания ли сверх меры тревожить дорогой призрак или бередить раны, для коих и время явилось бессильным лекарем. Но и из безмолвия выступала история торжествующей подлости, любви и величия душевного в плену низкого разврата.

Заворожённая повестью о былом, я напрочь выпустила из памяти среди каких чащоб пролегал наш путь. Осознав ли тщетность бега от давно свершённого или, быть может, сжалившись над изнеженной спутницей, Джерард всё замедлял шаг, пока не остановился вовсе, когда мы уже неспешно, точно при куртуазной прогулке, вышли на обласканную закатным солнцем прогалину.

Густая сеть лучей позолотила вершины деревьев, и на простёртых к свету ветвях уже наметились набухшие почки. День-другой тепла — и липкие листочки прорвут тонкую кожицу оболочки, а ленивые покуда, стоячие воды снегов обратятся ручьями, что вприпрыжку побегут с пригорков взапуски. Пройдёт ещё немного времени, от влажной прохлады низин поднимется туман. Земля оденет сиротскую наготу в пышное весеннее одеяние, бедово-зелёное, как глаза Джерарда.

Наёмник замер, приклонившись к стволу ясеня, такой же высокий и стройный, исполненный потаённых земных сил. Я следила за ним сквозь частую паутину ресниц, позлащённую закатным светом, и в тот миг впервые вполне и явственно осознала, насколько чужд он миру людей, пусть и сумел выживать лучше иных прочих, рождённых и выросших в нём, хоть за то и не миру был обязан. Напротив, мир тот не раз и не два испытывал его на излом, выведывал пределы боли. Мир людской был равно чужд ему, и всякий куст, иль дерево, иль зверь был роднее Джерарду, нежели любой человек из отцова замка. С невольной горечью уразумела, что и сама я едва ли посмею посягнуть на дружбу или же, того паче, любовь воспитанника сидхе.