Чтение онлайн

Обратив вовне невидящий и зрячий взор, Джерард стоял, сомкнув скрещенные руки, точно удерживал себя в жестоком объятии, усмирял мятущееся внутри тёмное, злое. Ярость, что устремляется вовне, но не иссякнет, не расточится, потому как поистине направлена на него самого. Она губительна и опасна для всех, кто ни есть рядом, но всего тягче калечит изнутри того, кто впустил злодейку в свою душу.

И врагам своим не пожелаю изведать подобного чувства, ибо оно хуже страдания. Страдание через боль ведёт к очищению, к обретению новых сил. Гнев же этот произрастает из малого семени, и, пав на благодатную почву, что питает его отчаянием, насыщает ненавистью, он оплетает душу ядовитыми побегами, кровавит шипами, а чёрные цветы его застят свет, и любое светлое чувство гибнет, коснувшись чёрных лепестков.

Много бы отдала я за умение изъять, не причинив большей боли, те ядовитые всходы; не позволить им погубить живую душу, отравить разум и сердце…

Провела, едва касаясь, по стиснутым пальцам, по чётче обозначившейся под золотистой кожей веточке вен. Притронулась, сама не своя от собственной дерзости, и, казалось, ловлю отголосок его боли, и вздрагиваю от этого.

— Вот как… — шепчу, — выходит, не всё ложь, что говорят о Джерарде Полуэльфе…

— Значит, не всё ложь? — ощерился наёмник и вскинул бедовую свою гордую голову. — Как же, слышал, что болтают обо мне. Знаю, о чём хочешь спросить, леди. Да не решаешься. Ну же, спроси: убивал ли я своего отца? И вот что отвечу: да, убил! И не жалею об этом. Жалею об ином: что человека возможно убить лишь единожды…

Не знаю, чего он ждал от меня, решившись на это признание. Что отшатнусь в ужасе и гневе? Прокляну извергом, отцеубийцей? Да кого? Язычника, не знающего о христианских заповедях? Да и кто бы поведал ему о них? Сидхе?

Я не отшатнулась и не прокляла. Лишь разделила снедавшую Джерарда боль. Не осудила его, и не потому только, что любила. Наперекор всей премудрости, в которой наставляли меня с малых лет, в сердце своём я оправдала поступок Джерарда, настолько силён был во мне гнев на нечестивого его отца. Что уж говорить о Джерарде? Должен ли он любить и почитать такого-то отца, после того, как тот обошёлся с несчастной его матерью и c ним?

Мне сталось больно и горько за него, за путь, коим ему довелось пройти, но слова Джерарда не явились для меня откровением, точно некто более мудрый и сведущий заранее предсказал единственный возможный исход.

Медовое сияние просачивалось сквозь тёмные шатры сосен, подсвечивая в хризолитовый, янтарный, изумрудный. Как бы не хватился дочери отец в неурочный срок! Ведь, забывая обо мне на дни и по целым неделям, бывает и так, что ард-риагу приспевает охота послать за мною, а то и прийти самому, будь то ясный день или глухая полночь. Но могу ли знать наверняка, что друг мой не замкнётся в отчуждённом молчании, не укорит себя: — жаль, не вернуть сказанного, не залетит вспять в уста однажды спорхнувшее с них слово, обидное ли, злое, вовсе не должное стать произнесённому? Выдастся ли ещё минутка откровенности, откроет ли мне сердце тот, о ком столько лжи, оттого что никому он не поведал о себе правды? А я ради неё, правды этой, раз так тому быть, стерплю отцовский гнев, приму на себя вину за долгую отлучку… готова и призраком свободы пожертвовать, пусть отец запрёт мою дверь на хитрый замок, пусть и из окон не увижу юной весны, что шествует красавицей в зелёном убранстве сидхе. Пусть — дороже весны и переменчивой отцовской милости стала мне правда о моём друге. И, глядя в отчаянную зелень глаз, я тихо попросила:

— Расскажи мне.

* * *

На могилке Дейрдре восходили и склонялись долу травы. Лёгким саваном, белой фатою на Самайн покрывал её снежок, и блистали сладкие росы Бельтайна. Уединённо, тихо её пристанище, и редкий прохожий не узнает, что под холмиком этим, без креста, без имени, лежит законная наследница здешних мест, обманутая и преданная. Вся земля эта принадлежала ей по праву, а досталась лишь та, что покрыла скорбные очи да изболевшуюся грудь. Пройдёт незнающий человек, и смутное чувство коснётся души, и светлая печаль осенит чело, и человек прошепчет молитву и оглядит светлый уголок, и помянет ушедших без исповеди, без причастия, оплаканных одним дождём. Мир их душам…

И лёгкий вздох ветерком воспарит над вершинами склонённых дерев, прошепчет листвой: «Мир тебе, добрый человек…»

А лорд Грегори… Да что лорд Грегори! Ему не жизнь — забава. Пиры, охоты да веселья. Праведным трудом прибыток скуден; подлецу само всё в руки плывёт, знай загребай. Вольготно жилось ему в обманом взятом доме, вольготно в присвоенных владениях, и чужой хлеб не встал камнем в горле.

Хватились Дейрдре не так чтобы нескоро. Стоило лишь не явиться на требование привычной до неприметного помощи… Молодой лорд побелел от досады. Хотел было снарядить за беглянкой погоню, уже и сам вдогон наладился… да только выругался сквозь зубы.

— Пропади она пропадом!

Сорвал гнев на всех и всём, что некстати подвернулось, да на том и успокоился.

Мать его и жена уходу Дейрдре лишь обрадовались. Старая сычиха понадеялась, что племянница сгинет безвестно, а она и рук не замарает — как же славно устроилось! Супруга же, хоть и не знала всей правды о мужней измене, невзлюбила Дейрдре за одну лишь красоту, которой люто завидовала, и потому не упускала случая причинить безответной красавице зло.

Грегори по первости, бывало, и вспоминал девушку, что когда-то, в мгновенье наивысшего просветления, принял за ангела. Но вспоминал всегда со злобой, в которую выродилась неосознанная вина и ревность ловчего, по небрежной самонадеянности упустившего из сетей покорную и дивную птицу.

Однако со временем воспоминания становились всё тусклей, всё безразличней; черты Дейрдре истирались, как истирается образ в осквернённом храме. Наконец, лорд и вовсе забыл о ней, да и к чему досадные мысли, когда жизнь во всём удалась?

Супруге своей он и впредь не хранил верности, хоть проделки свои сотворял тихо и аккуратно, соблюдая внешнее благочиние. Некрасивая супруга, паче чаяния, не слишком отставала от муженька в том негласном состязании; сама, впрочем, дальновидно избирала объектами страсти народец попроще: дюжего конюха, кузнеца — ражего детину, долговязого жеманного барда, тогда как обставивший её супруг предпочитал делать ставку выше, тем увлекательней игра. Годы молодости уже минули для него, когда младшая сестра священника, воспитываемая им скорее как дочь, девушка скромная и набожная, утопилась, бросившись с обрыва. Поговаривали, бедняжку принудила к смертному греху ставшая несносимой для неё связь с лордом-обольстителем. Правду ли говорили, или же приписали сей прискорбный случай к длинному списку лордовых «побед», однако убитый горем и стыдом брат вполне поверил в молву и громко проклинал погубителя. Опять же, неизвестно, воззвали ль к ущербной совести лорда стенания священника, устрашила ль глухая ненависть любивших славную девушку людей, или же попросту наскучила давняя забава, однако ж лорд остепенился.

Паче чаяния, житьё его с навязанной женой оказалось вполне сносным для обоих супругов. По нраву они сошлись друг с другом, на проделки «благоверных» взаимно посматривали сквозь пальцы, а в целом оставались довольны супружеством; матушкин расчёт вполне оправдался. Батюшка супруги вскорости скончался, оставив дочке немалое наследство, которое лорд и леди сообща прогуливали.

Одно лишь обстоятельство омрачало годы брака — наследник так и не появился. И Грегори нет-нет да и вспоминал с возрастающей досадой прижитого от Дейрдре младенца, ведь в отцовстве своём, зная несомненную верность кузины, он по правде никогда не сомневался. Как знать, где теперь ребёнок Дейрдре, где она сама, да и живы ли они вовсе, или кузина, не знающая жизни за пределами замка, недалеко сумела уйти, и прах её лежит, неприбранный, в каком-нибудь поросшем полынью распадке? Досталась ли она, беззащитная, на поживу зверям, или на потеху лихим людям, сожгла ли её болезнь, убили роды? Увидел ли свет младенец, и кем он был — сыном, дочерью? Да хоть бы и дочь — и та стала бы утехой к старости, которая стала вдруг казаться лорду не такой уж далёкой и несбыточной.

Подошла пора пожалеть о трусости, о давнем решении, что лишило Грегори возможности увидеть своё продолжение. Не узнал бы ни о чём тесть-гордец, и содержание ребёнка в каком-нибудь удалённом местечке среди умеющих держать язык за зубами людей обошлось бы не так уж и накладно. Бастард, эка невидаль! И жене, вздумай та выразить обиду, указал Грегори бы на место. А что теперь? Жена уже не подарит дитя, раз не сумела сделать этого в молодости, другой он не хочет, привыкнув за годы брака, ни одна из внебрачных связей не завершилась отцовством, ведь ему о том непременно бы сказали. Вот и выходит, как ни поверни, — глупость он сотворил, когда Дейрдре пришла к нему. Зачем отказал в пустяшной просьбе? Сохранил спокойствие и деньги, а сына или дочь — потерял!

2

В горах уже лежал снег, но землями ниже угрюмых вершин ещё владела осень. По неделям было тепло и сухо, воздух прозрачен и свеж, леса радуют глаз праздничным разноцветьем: где-то горделиво красуются вечнозелёные великаны, иные деревья не утратили ещё летней зелени, а другие поспели сменить её на багровые, охряные и золотые уборы. И дороги хороши: не размыты дождями; подковы выстукивают незатейливый мотив, и ехать веселей не под набрякшим тучами небом, а под косыми лучами, что пробиваются сквозь узорный рисунок листвяного шатра.