Чтение онлайн

— Здесь нет невиновных, — подтвердила третья, чьё платье было черно и крылато, как вороново оперенье. И пошла меж рядов застывших, замороченных людей, коротко заглядывая в широко распахнутые, слепые глаза своими — тёмными, почти до черноты, с зелёным болотным проблеском в глубине. — Этот — извёл голодом старика-отца, чтоб скорее заполучить наследство… Эта — утопила нежеланное дитя в колодце…

Голос сиды бесстрастно зачитывал преступления, мелькало меж людского разноцветья вороново-чёрное платье; прочие шестеро благостно улыбались. Юноша хищно ссутулился, впиваясь в безответное дерево скрюченными пальцами и заглаживая борозды. Меж алой путаницы прядей промелькивал зелёный взгляд, и зелёным колдовским маревом разгоралось и тлело одно — ненависть, ненависть, ненависть…

— Оговорила невинную — так, забавы ради. Одарил жену дурной болезнью, со свету сжил. Измывался над родными детьми, довёл дочь до смерти… Не давал житья твоей матери. А эта из злобы клеветала на неё перед хозяйкой…

— Я понял, — процедил сквозь зубы юноша и в длинном кошачьем прыжке покрыл расстояние до удерживаемой колдовством сидхе кавалькады.

Сребровласая сида ласково улыбнулась ему:

— Так мы можем позабавиться?

— Не с ним.

Сын остановился напротив отца, враг против врага. Прямой взгляд зелёных глаз, и лорд Грегори, а вслед за ним все прочие встрепенулись, словно бы пробуждаясь от сна, что застиг их стоя, верхом, во всевозможных позах, захватил внезапно и крепко.

— Чего ты хочешь от меня? — прохрипел лорд, глядя в лицо сына, нелюдски красивое, нечеловечески бесстрастное. — Денег, земель? Титула, власти? Ты получишь всё это, как мой единственный наследник. Чего ещё? Отцовской любви? Я готов дать тебе и её.

Сын молчал, и лёд в его взгляде креп с каждым словом отца.

Лорд осёкся и выдавил, стискивая кулаки:

— Нет? Всё мало? Тогда чего тебе нужно? Раскаянья? За то, как поступил с твоей матерью? Так прими моё раскаянье, вот оно! Ведь я любил её. Недолго, но её одну. И она одна подарила мне сына. Когда-то я не оценил её дар, но теперь признаю своё заблуждение! Я один, у меня может не быть других сыновей. Ты вырос среди сид, но в тебе течёт человеческая кровь… Почему ты молчишь, чёрт побери! Чего ты хочешь, спрашиваю ещё раз? Справедливости? Может быть, мести?

Позёмкою прошелестело, пахнуло холодом, и белая дева зимним сном приникла к юноше.

— За многими словами порой кроется великий страх… — прошептала белая сида, с нежной задумчивостью проводя по его щеке. Поднесла к нему ладони, узкие, белые, в инеевых узорах расшитых рукавов. — Посмотри на эти руки, Лисёнок… на них умерла твоя мать.

— Молчи, проклятая! — вскричал лорд, сотрясаясь всем телом.

Юноша осторожным, сдержанным до скованности движением отстранил сиду и ровно произнёс:

— Бери оружие.

Лорд хватанул ртом воздух.

— Что?..

Сын встряхнул рдяными кудрями.

— Ты задал мне вопрос. Это всё, что мне от тебя нужно. Спешивайся и бери оружие.

Грегори качал головой, но всё же, как заколдованный, медленно слез с коня.

— Ты что же, парень, удумал? Убить меня хочешь? Меня? Родного своего отца?..

Юноша посмотрел на него с прорвавшимся презрением, и углы рта дрогнули, изгибаясь в гримасе отвращения. Но он не более чем на миг позволил истинным чувствам проявиться, и вот уже взгляд и лицо его по-прежнему были спокойны.

— Вынимай меч.

— Это чтобы никто не сказал, что убил безоружного? — оскалился лорд.

Воспитанник сид легко пожал плечами:

— Некому будет рассказывать.

— Выродок… — сцедил сквозь зубы лорд.

— Твой ведь выродок, — криво усмехнулся юноша.

А белая сида разливала серебряный смех:

— Забавные вы, люди. Ласкою да добрым словом можно ведь и волка приручить. А вы всё одно — на вилы… Забавные вы… и жестокие.

3

Но Грегори не слышал слов сиды, да и едва ли уже могли что-то изменить слова, даже если бы лорд смог и захотел к ним прислушаться. Отец и сын уже встретились врагами, и в Джерарде ненависть возрастала вместе с ним, щедро питаемая рассказами сид, что были свидетельницами всего, что происходило на этой земле на протяжении многих веков, а значит, они легко могли узнать от камней, деревьев и ветра, от своих слуг и сродственников об истории Дейрдре и Грегори, обо всех их словах и встречах, и передавали эти разговоры и даже видения своему воспитаннику. Едва ли кому удавалось так много и полно узнать о своих отце и матери и об истории собственного появления на свет, больше, чем он сам того хотел бы.

Редкий сын не пожелает встать на защиту своей матери, а Джерард, хоть и не зная Дейрдре живой, всё же не мог не полюбить её со всей силой сыновней любви, её светлый образ и несчастную участь, и от того, что лишён был счастья видеть мать рядом с собою, полюбил ещё отчаянней. И чем крепче становилась его любовь к умершей матери, тем пуще разгорался гнев к живому и благоденствующему отцу, виновнику её бед и ранней смерти. Потому едва ли Грегори сумел бы подобрать такие слова, сыскать объяснения своим поступкам, настолько правдивые и извиняющие его, чтобы ожесточённый и заранее всё для себя решивший сын хотя бы повременил выслушать его оправдания.

Сам же лорд, не так давно полагавший, что готов принять наследника, будь он у него, едва ли не с распростёртыми объятьями, встретил сына не в воображении, а в жизни, и, увидев, по слову сиды, скалящего зубы волка, по своему обыкновенью напрочь забыл о прежних намерениях.

Грегори рванул клинок. Скорый на расправу, он клокотал от ярости, намереваясь не щадить неблагодарного мальчишку. Джерард бы, верно, расхохотался ему в лицо, если б проведал о своей «неблагодарности». Как же: ведь лорд намеревался облагодетельствовать нечаянно обретённого сына! но слова и поступки юноши из плоти и крови столь резко разошлись с теми, которые Грегори самонадеянно вообразил, что гнев обманувшегося лорда требовал немедленного выхода.

Слава непревзойдённого фехтовальщика придавала ему уверенность в однозначном исходе схватки. Да и обучался он не той науке, что преподают при дворах: искусству красивых поз и жестов, рассчитанных на множество свидетелей поединков, где ценилось скорее умение восхитить, нежели стремление победить любой ценой. Разумеется, лорд знал, не мог не знать и эту науку, но ближе ему была другая, та, что он постиг в совершенстве, живя вдали от дома и аристократических собраний, — наука поединков, где свидетели были нежеланны, а красивые позы и благородные жесты — никому не нужны и вовсе — опасны, наука ударов исподтишка и приёмов, что в другом месте назвали бы запрещёнными, но в его школе не было ничего запрещённого.

Соответственно, лорд полагал, что победа ему дастся легко, и в заносчивой снисходительности он уже решил, что пощадит жизнь негодному мальчишке. Лорд склонен был не замечать, как и всё дурное о себе, что он отяжелел, обрюзг и за спокойной сытой жизнью отвык сражаться. Для Джерарда же не являлось тайной отцовское прошлое, и об умениях его он знал не меньше, чем сам Грегори. Для отца же сын был terra incognita*, и лорд не мог даже догадываться о том, что Джерард знал и умел.

А умел он немалое, знал же и того больше. Ни один человек не сравнится с сидами в скорости и силе, и в воинском умении. Грегори перенимал свои умения у людей. Джерарда обучали сиды. Не так, как обучали бы человека. Так, как одного из них. И в этом крылось большое отличие.

— А ты? Где же твоё оружие? — сплюнул Грегори. Перехватил меч и похлопал по ладони плашмя: — Или этак отходить, чтобы неповадно было заноситься?

Сиды захихикали, предвкушая забаву.

Юноша отломил сухую ясеневую веточку.

— Этим ты думаешь сражаться? — издевательски расхохотался лорд, посчитав сына сумасшедшим. — Ты или вконец одичал в лесу, или не вырос ещё из мальчишеских забав и не знаешь разницы между поединком и дракой на палках!

— А ты, похоже, забыл разницу между сражением и перебранкой, — ответил сын. — Пусть тебя не смущает моё оружие. Ведь тебе случалось убивать и вовсе беззащитных.