Чтение онлайн

— Другими словами, вы хотите, чтобы честь обоих дел принадлежала вам одному! Это циничное презрение к смерти не столько удивляет меня, сколько возбуждает во мне подозрения. О вашем предложении не может быть и речи, мы не можем передать исполнение дела в руки одного человека! Надо быть осторожным, а то, пожалуй, ваша удивительная предприимчивость испортит давно задуманное дело.

Ответ Ладрона показывал, что он не очень-то надеялся на Леопольда. Действительно, испанец, хотя и поверил мнимому обращению Леопольда в католическую веру, но все-таки опасался, что он не будет иметь достаточно силы, чтобы поднять руку на Оранского, к которому Леопольд был близок в молодости и на которого недавно еще смотрел с благоговением. Это заставило Ладрона для большей верности отослать трех сообщников Леопольда — Николу Сольцедо, Иорецоя и Франциска Бацу — без него в Нидерланды. Герою же нашему он назначил ехать в Англию в сопровождении пяти немецких дворян, служивших теперь в его войске и желавших посетить Лондон. Но эти господа вовсе не спешили уехать, они хотели сперва полюбоваться празднествами, устраиваемыми испанцами по случаю взятия Лиссабона.

Таким образом, рыцарю пришлось ждать их и оставаться в бездействии. От нечего делать он каждый день с утра уходил из своей гостиницы, отправлялся бродить по окрестностям Лиссабона и неожиданно заразился чумой, появившейся в то время в пригородных селениях. Герой наш считал это праведным Божьим наказанием за то, что он, в бытность свою при испанском дворе, так бессовестно обманывал всех, выдавал себя за ревностного католика, исполнял все обряды католической церкви и даже довел богохульство до того, что исповедовался у одного священника, чтобы не подумали, будто он протестант. И все же он не мог воспрепятствовать исполнению страшного плана! Кроме угрызения совести, Леопольда мучила также мысль, что он в бреду откроет, может быть, ужасную тайну. Но, к счастью, боязнь заразы отогнала от него всех, кроме доктора и ходившего за ним слуги. Восемь дней герой наш страдал страшно, и болезнь все усиливалась. Наконец доктор объявил, что больному нельзя оставаться больше в шумной гостинице. Леопольда перевезли в частный дом, к одной фрисландке, потерявшей несколько недель тому назад своего мужа из-за той же заразы.

Благодаря заботливому уходу госпожи Дризер, Леопольд начал мало-помалу поправляться. Впрочем, вдова Дризер действовала не совсем бескорыстно. Леопольд понравился маленькой кругленькой фрисландке, нежное сердце которой не в состоянии было долго переносить свое вдовство, она решила, что рыцарь наш будет ее третьим мужем (двоих она уже похоронила). Можно себе представить положение Леопольда, осыпаемого ее непрошенными ласками.

С трудом удалось Леопольду объяснить прелестной вдове, что союз их невозможен, во-первых, потому, что он с прошлого года католик, во-вторых, потому, что он должен непременно ехать в Англию из-за важного поручения, возложенного на него королем Филиппом, за неисполнение которого с него взыщется очень строго, причем может пострадать и она, если испанцы узнают о ее близких отношениях с ним.

Природный ум фрисландки наконец восторжествовал над ее чувствами, она поняла важность этих причин и вскоре утешилась, выйдя замуж за почтенного гамбургского купца.

Когда Леопольд выздоровел, он узнал от дона Ладрона, что сообщники, посланные в Нидерланды, до сих пор не приступали к исполнению известного дела по желанию Филиппа II, который, оставив тайну, хотел в прокламации объявить о цене, назначенной за голову Оранского, и тем придать перед всей Европой этому делу некоторую законность.

В начале декабря 1580 г. Филипп II действительно подписал эту прокламацию, которой запятнал свое имя в глазах всего цивилизованного мира.

В середине того же месяца Леопольд сел на корабль, чтобы отправиться в Англию, как ему было приказано. Очутившись в открытом море, он вздохнул свободнее, будто вырвался из клетки. Корабль должен был сдать часть своего груза в городе Брюгге, во Фландрии, и таким образом нашему герою открылась возможность исполнить свое намерение, т. е. поехать в Нидерланды и предостеречь Вильгельма Оранского.

Приехав в Амстердам, Леопольд отправился к Оранскому и рассказал ему все, что уже известно читателям.

Принц обнял его.

— Вы сдержали, — сказал он, тронутый его откровением, — обещание, данное некогда в своей песне. Вы сделались Божьим орудием, чтобы отвратить беду от двух цветущих стран. Послезавтра вы должны ехать в Англию. Пусть Елизавета поблагодарит вас также за жертвы, принесенные делу свободы и правды.

— Вы очень милостивы, принц, — отвечал Леопольд. — Но мне невозможно ехать теперь в Англию, надо возвратиться на родину. Из Лиссабона написал я в свое родовое имение Кремцов, прося, чтобы мне прислали оттуда известия в Амстердам, на имя торговой конторы Опердез, с которой я вел дела по пересылке денег. Когда же я приехал сюда, я нашел письмо, извещавшее меня о смерти моего единственного брата Гассо. Мне следует поспешить к его вдове.

Оранский пожал руку Леопольду.

— Исполняйте же, что повелевает вам долг и родственные чувства. Ваше предупреждение дойдет через меня до Елизаветы. Если же вы когда-нибудь посетите Англию, вы можете быть уверены в дружеском приеме со стороны дочери Генриха VIII.

На следующий день Леопольд простился с Оранским, чтобы никогда больше не увидеться с ним. В феврале следующего 1582 года Сальцедо, Иорецой и Баца исполнили свое кровавое поручение и смертельно ранили Оранского.

27 марта рыцарь выехал в свой родной Кремцов, на башне замка, развевался черный флаг. Когда он вошел в зал, его встретила убитая горем Гертруда, с ней были и молодые девушки. Гертруда бросилась к нему на шею, и они вместе заплакали.

— Успокойся, милая Гертруда, — сказал наконец Леопольд, — успокойся! Бог дал его тебе, Бог и взял, но только на время. Оставайся же теперь у меня со своими дочерьми, живи у меня, как сестра и хозяйка, и предоставь твоим сыновьям отцовское наследство. Когда я умру, Кремцов также перейдет к твоим детям.

Вполне естественно, что горе и обманутые надежды заставили нашего героя бежать из Кремцова и начать снова жизнь скитальца, опасности и беспокойства которой отвлекали его от печальных дум. Но замечательно то, что после более или менее продолжительного времени, проведенного на чужбине, где он принимал участие в политических событиях, Леопольда манило на родину, и он жадно использовал каждый представляющийся случай, чтобы удовлетворить это желание. Так он отказался от почетного поручения поехать из Голландии в Англию и поспешил домой, хотя его присутствие здесь вовсе не требовалось, дела поместий Кремцова, Колбетца и Реплина находились в весьма хороших руках, потому что Николас Юмниц был отличный управляющий, а овдовевшая Гертруда вовсе в нем не нуждалась, тем более что дети ее были уже все взрослые.

Что же влекло его так неудержимо на родину? Леопольд сам не отдавал себе ясного отчета в этом чувстве, однако верно то, что несмотря на разрыв с Анной, в сердце его все еще жила надежда, очень может быть, что он стремился в Кремцов потому, что думал найти здесь Анну и помириться с ней при посредстве Гертруды, поэтому его сильно волновало известие, что канцлерша скончалась прошлой осенью, Анна же переселилась в Лондон к своему второму брату Валентину.

Узнав это, Леопольд затосковал в Кремцове, но ему стыдно было признаться в том Гертруде и племянницам, и он остался, и разделил с ними их тихую, однообразную жизнь.

Родственная связь между Гертрудой и ее братом Бото была очень слаба, это происходило оттого, что каждый из них вращался в особом мире. Гертруда жила в деревне и до того любила сельскую жизнь, что отказалась переехать к брату в Штеттин, канцлер же был человек, интересовавшийся лишь делами государственными и дышавший свободно только в придворной атмосфере. Извиняясь служебными занятиями и отдаленностью Штеттине от ведельских поместий, канцлер никогда не приезжал к сестре, и обитатели Кремцова не знали ничего, что происходило в резиденции, изредка только приезжавшие зятья Гертруды сообщали ей о том или другом скандале.

В то время как в Кремцове жилось так тихо и спокойно, при штеттинском дворе случилось происшествие, наделавшее много шума, несмотря на то, что употребили все усилия, чтобы замять дело. Не смея говорить об этом громко, во всех кругах перешептывались, что синьор Хамилло Мартинего встретился в коридоре, ведущем в комнаты обер-гофмейстерши, с герцогом Эрнстом, но в такую пору, в которую не принято делать визитов. Произошла дуэль, и Мартинего был тяжело ранен. Кто был тут виновен, было неизвестно, герцог Эрнст Людвиг оправдался тем, что, возвращаясь домой после веселого пира и, будучи уже немного навеселе, он по ошибке попал на половину дворца, занимаемую придворными дамами, застав здесь Мартинего. Он спросил его, что он тут делает. Получив от него оскорбительный ответ, он вызвал его на дуэль. Сидония играла во всей этой истории роль олицетворенной невинности, Камилло же поплатился своею должностью. Едва излечившись от раны, он вынужден был уехать, и на его место назначили посланником signora Луиджи Немо.