Чтение онлайн

После этого случая никто на службе как-то больше особо ни упоминал о Дюке. Ни Фанкиль, которому тот был абсолютно неинтересен, ни любящий осудить всех за глаза лейтенант Турко, ни глумливый доктор Сакс. Все словно тут же забыли о том, что такой вообще был. Безразлично посмотрели вслед телеге, на которую по соседству с гробом взгромоздилась многочисленная родня служащего так, что худая лошаденка еле вытащила ее в северные, выходящие на улицу Котищ, боковые ворота комендатуры, покивали, скучно пошутили над балбесами, простаками, обалдуями, покурили и вернулись к своим делам. Вечером зашел помощник бухгалтера, сказал, что что-то неправильно рассчитали с умершим. Спросил инспектора, но того на месте не было, так что он ушел и больше не приходил.

Только одна Мариса, которая не пожелала присутствовать на отпевании, осталась наверху, в отделе, с отвращением и злобой высказалась, плюнула, пока не видел инспектор Тралле, прямо на пол, заявила.

— Ну его к черту! Так ему и надо. Туда ему и дорога! Чтоб синим пламенем в аду горел!

Вечером, когда она выпила и с мстительной обидой в голосе начала жаловаться на то, как она ненавидела Дюка, и какой мразью он был на самом деле, детектив узнал, что раньше тот не раз щипал ее, когда она проходила мимо его стола дежурного у дверей, а раз, когда она попыталась дать ему отпор, ударил ее больно, и никто, кроме Фанкиля, который ограничился вялым замечанием, за нее не вступался. Лейтенант Турко боялся Дюка, а инспектору Тралле и магистру Дронту их с Марисой ссоры были абсолютно безразличны.

В один из последующих дней, сидя вечером на лавке пол ивами с князем Мунзе и сэром Порре, узнал детектив и о беде, постигшей лейтенанта Готфреда Манко. Его прооперировал во дворце доктор Фонт, вскрыл грудную клетку, сделал переливание крови, поставил дренаж, назначил уколы и таблетки. Сказал, что рыцарь скорее всего поправится, но не в ближайшее время. Сидя за столом во дворе под ивами, за чаем с пряниками, говорили о Борисе Дорсе и принцессе Веронике. Высказывались осторожно и сдержано. Мстительный нрав и дурной напористый характер нелюдимого племянника епископа был давно известен в Гирте. У каждого было что сказать, но, даже выпив, все держали свое мнение при себе: никто не желал, чтобы его слова запомнили, а потом нашептали тому, кто в ближайшее время мог стать правителем герцогства. Воздержался от лишних слов и веселых рассказов об их пьяных приключениях и чудачествах с бароном Гонзолле в Мильде и детектив.

Небо хмурилось. Вдоль домов по узким улочкам задувал теплый ветер. Мелко шелестел бледными, уже начинающими желтеть листьями растущей прямо под стенами дома черной, ободранной понизу на бересту в печку и трутов для трубок березы. Поднимал сухую пыль, задувал в огороженный высокой чугунной изгородью и кустами сирени скверик. Девицы сидели на лавках за своим столом отдельно от мужчин. Шили, поглядывали на сидящих под ивой на складных походных стульях рыцарей. Мариса встала, не скрывая наглого, злорадно-торжествующего вида, подошла, подсела к ним. Приметив багровую ленту в ее волосах, ее тут же любезно приняли в круг, налили чаю с сахаром, поделились сушками и сладкими сушеными сливами. Продемонстрировали свои вышивки, начали расспрашивать про банкет в доме депутатов, охоту и дела во дворце. Весело защебетали о новостях моды, мужчинах и последних сплетнях.

Так за делами в комендатуре и посиделками вечером после службы, когда отпускали до наступления темноты, и можно было перед сном прогуляться или зайти в гости, прошла неделя. Ничего особенно серьезного и выходящего из ряда вон, за эти дни в городе не случилось.

Небо снова было пасмурным, как и все прошлые дни, но дождь так и не пошел. Вертура работал на выездах и в отделе. В среду по заданию инспектора Тралле они с Марисой ходили на рыночную площадь, без всякого интереса смотрели на порку. Ушли сразу по окончанию мероприятия. Знакомые студенты приглашали выпить с ними, но Мариса грубо заявила, что у нее служба и надо еще подготовить статьи. Весь вечер она мрачно кривилась над столом, придумывая как занимательно и литературно, для каждого издания в своей манере, описать давно надоевшее и уже не вызывающее никаких эмоций, кроме усталого рабочего раздражения действо.

Несколько раз детектив заходил к Борису Дорсу, к которому на прием теперь выстроилась целая очередь каких-то пожелавших напомнить о себе родственников со стороны брата и жены, старых знакомых, с которыми он не имел дел уже по многу лет и полузабытых сослуживцев. Раз, войдя в кабинет маркиза, Вертура обнаружил друга сидящим за рабочим столом, дымно курящим трубку и прилаживающим нарядные, наверное только недавно купленные серебряные накладки к ремню и портупее. Рядом с маркизом на столе, стояла большая чашка чая, а на голове племянника епископа красовался черный, украшенный серебряным крестом и триколором Гирты, ветеранский берет. Откинувшись на спинку стула, Борис Дорс приветствовал детектива и, с мрачной торжественностью продемонстрировав свой новый головной убор, сообщил, что майор Вритте спустя шесть лет после окончания войны внезапно соизволил пригласить его, маркиза, в ветеранский клуб и лично пожаловал эту почетную принадлежность. Выпив с Вертурой чая с пряниками, Борис Дорс с малоскрываемым агрессивным раздражением нажаловался, что в офицерском чине он никогда не был и все, чего он удостоился на службе в бригаде графа Дугласа Тальпасто, так это звания ротного старшины, а по сути бригадира подневольной рабочей артели.

— Вот все мои регалии — сжимая в руке стальную сержантскую подвеску и кивая на свой старый серый берет с опознавательным черно-белыми лентами, со злостью бросил обновку на диван, маркиз. Он скривил лицо, сжал кулак и, наверное, хотел сказать что-то очень дурное про подарок и самого майора, но сдержался, снова схватился за свою перевязь, злобно уставился на прилаженные к ней украшения, не криво ли он приделал их.

— Ничего — продемонстрировал ладонью, заверил его детектив — скоро и сэр Дуглас к вам лично придет, будет предлагать вашего сына на своей внучке женить.

— На малолетке одноглазой что ли этой? А вот теперь я еще и подумаю над его предложением! — мрачно заулыбался шутке, с презрением ответил маркиз и, накинув через плечо портупею. Застегнув ее на поясе и груди, надел к ней свой старый берет и подаренные ему недавно каким-то рыцарем пластмассовые черные очки.

В среду приехали маркиз Раскет с женой. Позвали Вертуру и Марису во дворец на чаепитие, которое закончилось тем, что детектив допоздна сидел в трапезной для кавалеров гвардии с капитаном Форнолле и еще какими-то рыцарями. Под звуки граммофона, бесконечно играющего, молотящего в углу как будто одну и ту же пластинку, пил приправленный вином чай с пряниками, пока Мариса и герцогиня с девицами развлекались в библиотеке какой-то замысловатой настольной игрой, похожей на ту, в какую играли в комнате консьержа на первом этаже дома детектива, старики. Потом Вертуре сказали, что он может ехать домой, а за Марисой пусть заедет завтра после обеда. Детектива подвез в своей повозке князь Мунзе.

— А тут сэр Картарре с братом и сыновьями, соседи наши с Набережной, недавно вернулись. Плавали они в поход на лодочке к островам, это за Сорной, к северу — по-пьяному обстоятельно рассказывал он, вытянув худые ноги в модных сапогах и откинувшись на заднюю спинку сиденья — семейка была там местных беспредельщиков. Давно на них жаловались, что всякую мерзость творили. Наши их всех там порубили, леди Веронике подарков привезли, троих, кто из этих мразей и душегубов жив остался, ей показывают, просят ее их судить. Те плачут, молят о пощаде на коленях. А леди Булле курит, смотрит на них. Приговор вынесла: хорошо, раз Христом Богом просите, пощажу, жить будете, говорит, но только по частям. И мастеру Тсурбе сказала позвонить, чтобы он приехал, их разрезал, и нашим, кто болеет, тому почки, глаза или сердце заменил.

Доехав, они еще долго сидели в коляске у дверей дома Вертуры, пили, громко разглагольствовали о политике. Орали на всю улицу так, что эхо их охрипших от вина выкриков оглашало весь квартал, а потом к ним вышли какие-то вооруженные люди с лиловыми бантами, узнав князя, поначалу вежливо советовали им идти во двор или квартиру. Вертура точно не помнил, но, кажется, был какой-то конфликт и он вместе с каким-то жандармом убеждал, силой тащил в дом, разбушевавшегося рыцаря. Утром Вертура проснулся у себя в комнате на полу, на ворохе выброшенных из шкафа вещей, с занемевшим до боли плечом и ушибленной щекой. Князь Мунзе же занял кровать, лежал на ней по диагонали, прямо в уличной одежде. Его высокие модные сапоги для верховой езды стояли у кресла в изголовье постели, в них были воткнуты портянки, а чтобы не подламывались голенища, вставлены поленья. Надо ли говорить, как Мариса, убирая весь этот разгром, ругала детектива.

— Ты знаешь, кто такой этот твой сэр Мунзе? — упрекала она его, бросая по сторонам злобные взгляды. Понизив голос, так чтобы ее случайно не услышали из коридора, с угрозой зашипела — что ты ему разболтал? Он куратор Университета, один из ближайших наперсников сэра Августа. Ты еще с Тинвегами выпей, они с женой тебя самого на куски разрежут!

В субботу, после обеда, с коллегами из отдела Нераскрытых Дел, почти полным составом, кроме лейтенанта Кранкена, которого оставили на дежурстве и доктора Сакса что по каким-то своим делам поехал в город, сидели в кофейной напротив ворот полицейской комендатуры Гирты.