Чтение онлайн

За этими приготовлениями Вертура уже даже начал думать, что он зря беспокоился и с такой большой армией, которую поднимают лично приказом самого Герцога, ничего дурного просто не может случиться, но мимо пролетел, объезжающий окрестности, герольд, сообщил, что герцог Вильмонт мертв, а принцесса Вероника и Борис Дорс обвиняются в его убийстве и мятеже. Капитан Глотте, выслушав его, подъехал поближе и, резко выхватив меч, ударил в бок, а когда курьер скорчился от боли, разбил ему голову, приказал драгунам сжечь объявления и спрятать тело в кусты. Но по колонне уже пошел ропот, полетели одна другой хуже, передаваемая из уст в уста сплетни. Несколько старшин поворотили коней, но их догнал сержант Алькарре, ударом шестопера переломил спину одному из них. Кто-то хлопнул лошадь плеткой, погнал прочь, но его настигли стрелы.

— Стоять! — грозно и страшно, на всю округу, закричал сержант, схватившись за плеть, ударил самого ближнего дезертира. Тот ухватился за лицо и повалился со своего худого коня на землю — всех убью, кто побежит!

Кто-то прикрылся щитом, драгуны ночной стражи развернулись, мрачными черными тенями окружили растерянных ополченцев, кто-то особенно отчаянный все же пришпорил коня и сумел прорваться. Засверкали мечи, кого-то зарубили, оставшиеся побросали копья.

— Не бей! Мы едем с вами! — вскинул ладони какой-то сельский мужик, и когда дисциплина была восстановлена, отряд снова продолжил продвижение.

Так проехали еще пару километров. Здесь скорость колонны сильно замедлилась — чем ближе отряд приближался к владениям герцога Ринья, тем больше на дороге было телег. Груженые бревнами и сучьями, ведомые худыми, измазанными смолой и лесной грязью дровосеками, они выезжали на основную дорогу из леса и двигались на восток, к фермам. Несколько раз попадались идущие навстречу, в сторону Гирты, груженые коробками и ящиками с торговым клеймом Ринья, синим единорогом, воздушные лихтеры, везли в город готовый продукт с ферм. Люди графа Тальпасто особенно внимательно присматривались к ним.

Мясофермы показались внезапно.

Выполняя разные поручения на службе полиции Гирту, Вертура уже не первый раз проезжал мимо этих мест, но все никак не мог привыкнуть к той картине опустошения, что открылась со склона пологого холма, по вершине которого шла дорога, ведущая во владения маршала Ринья.

Пологий каменистый склон, по которому отряд спускался к фермам, был весь вытоптан и усеян дырами от вывороченных из земли, взятых на стройку, камней, то там то тут торчали неопрятные уже серые по осени лопухи и репьи. Пахло навозом, горячим кирпичом и дымом. Шипел пар. То там, то тут тяжело пыхтели поршни, вращали огромные, как колеса над шахтами, маховики, приводили в движение конвейеры и перемалывающие бревна и сучья в опилки и щепу валы огромных лесопильных машин. Многочисленные рабочие гребли лопатами белое древесное месиво, грузили его на телеги, везли к длинным кирпичным баракам с пандусами по краям и сгружали их внутрь, через дыры в крышах. Здесь все шло своим чередом, это производство, как и сталелитейные и коксохимические заводы к северу от Гирты, работало без перерыва и днем и ночью независимо от того, что происходило в городе и окрестностях. И этот, в общем то ничем особенно не отличающийся от других подобных ему, неоднократно виденных Вертурой еще в Мильде, производственный процесс не вызывал бы никаких иных эмоций, кроме восторженного созерцания осмысленной созидательной деятельности, если бы не один аспект. Ароматы смолы, подгнившей мокрой древесины и опилок, запах конского навоза, деревообрабатывающего производства, луж, пара и дыма — все эти такие привычные, обыденные и в общем-то ничем не отталкивающие запахи города, производства и жилища, перекрывал один особенно тяжелый и скверный: одновременно похожий на животный и растительный, густой, как от нечистот или тухлого мяса и, казалось бы, даже физически ощутимый и липкий. В нем безошибочно угадывался тот дух, которым отдавала так неприятная Вертуре тушенка Ринья, тот самый, что не перебивался ни укропом, ни чесноком, ни самогонным спиртом. Он разливался далеко по полю вокруг ферм, но особенно сильно им тянуло от бараков и серой бетонной дороги, что проходила между ними. Когда полицейские подъехали ближе, некоторые непроизвольно начали морщиться, поводить носами и надвигать на лица шарфы. Над черными от непогоды и старости кирпичными стенами роями вились, слетались на смрад мухи и слепни. Из узких бойниц в основании бараков, в бетонные канавы вытекала смердящая теми самыми нечистотами и гнилым мясом жижа. Вытоптанная же, посыпанная точеной черепицей и обломками гранита, черная земля, сваленные в груды побитые кирпичи, прогнившие серые доски, поломанные колеса, механизмы и телеги, черный дым коптильных цехов и кузниц, гром механизмов, перемалывающих в крошево прямо так целиком целые древесные стволы, вкупе с этой вонью казались уже не просто производством еды, а какой-то дикой апокалипсической картиной мерзостного и нечестивого запустения. Когда же полицейские подъехали к баракам совсем в упор, то к звукам машин и ударам колес прибавился еще и тихий, но отчетливо различимый шорох какого-то неприятного и вязкого копошения, что исходил от этих домов с пандусами и дырами в крышах. Как будто бы кто-то ломился и толкался в непонятном, чуждом человеку или животному, неприятном ритме, пытался вырваться из этих каменных построек, выдавить изнутри подпертые кольями, заложенные массивными засовами двери, навевая этими звуками на непривычных к ним людей неприятную жуть, заставляющую непроизвольно ежиться и держаться подальше от этих стен.

Но мастеровые, что ходили по пандусам сверху, указывали босым, худо одетым, усталым поденщикам в кожаных фартуках, куда кидать опилки, золу, щепу и листья, похоже ничуть не смущались ни смрада, который чувствовался здесь особенно резко, ни звуков, исходящих из недр этих длинных, обветренных кирпичных строений.

У одного из корпусов ворота были открыты. Через них входили и выходили люди. Там работали, тяжело ударяли по колодам топорами мясники. Грузчики вывозили на тачках огромные и бесформенные куски какой-то непонятной жирной, сочащейся желтой сукровицей плоти, везли ее к коптильням и в колбасный цех. Заглянув в ворота, детектив содрогнулся от омерзения. Весь барак был плотно набит шевелящимися, огромными и толстыми, грязными желто-розовыми тушами — не то червями, не то слизнями. Мясники без всякого смущения ловко поддевали их жирные, лоснящиеся бока вилами, прямо так, живыми, рубили их топорами с широкими острыми лезвиями на куски. Подхватывали, перекидывали обрубки в тележки.

Замечая подъехавших вооруженных людей, работники поднимали на них усталые, изможденные лица. Многозначительно кивали на знамена Тальпасто с черными крестами и вымпелы драгун Гирты. По одному по двое, а иногда и сразу всей бригадой, придумывая какой-нибудь предлог, откладывали инструменты, отходили подальше от непрошеных гостей.

Вместо них перед бараками начали собираться уже поднятые по тревоге солдаты гарнизона, охраняющего производство и фермы. С глухим бряцанием, поводя плечами, проверяя, удобно ли сидит броня, грубо переговариваясь, кивая на драгун, встали широким плотным полукольцом, перегораживая дорогу верховым. В сопровождении лейтенантов приехал начальник гарнизона, тоже облаченный в полный латный доспех.

— Герман! — приветствовал он капитана ночной стражи, откинулся в седле, поудобнее перетягивая ремень портупеи на груди — что у вас там за беда в Гирте?

— Бархольм. Смена караула — похлопывая плеткой по черной перчатке, кивнул, бросил ему капитан Глотте с мрачной насмешкой — сейчас вы возьмете своих парней, оставите нам оружие и исчезнете в сторону противоположную Полигону, или замку Ринья. Все до единого. Приказ сэра Вильмонта.

Начальник охраны производства склонил голову набок, прищурился на графа Пильге и его рыцарей, еще больше скривился, как будто бы ему плюнули в горжет, коротко мотнул головой своим лейтенантам, наверное давая сигнал, чтобы прикрыли его отступление. Он уже ударил пятками коня, и хотел было дать в галоп к своим людям, но кто-то из драгун оказался быстрее: громыхнул арбалет и герцог Бархольм Горчет, наперсник и вассал герцога Георга Ринья, маршала Гирты, владельца скотобоен и мясоферм, вскинув к горжету закованные в сталь руки, содрогаясь от боли всем телом, откинулся в седле. Стрела попала ему точно под козырек шлема.

— В клинок! Христос Воскрес! — выхватив из ножен меч, грозно закричал граф Пильге, и драгуны и рыцари, опустив копья и изготовив к бою мечи, ринулись в наступление. Одному лейтенанту, что оказался на их пути, ударили топором в лицо, второго сбросили с коня пикой. Заревели рожки, загремели копыта: ночные стражники и рыцари графа Тальпасто помчались на солдат герцога Ринья и вдоль бараков, стреляя, топча конями и рубя без разбору всех, кто попадался на пути.

Вертура, лейтенант Турко и Фанкиль тоже направились за ними, но им уже никого не досталось, все случилось слишком быстро. Дружинники Ринья свалили нескольких первых всадников, но это не остановило атаки кавалерии, вмиг разбившей их тонкую пешую линию. Два десятка человек сбились в ощетинившуюся остриями и лезвиями кучу у стены, но на них с разгону налетел какой-то рыцарь, чей конь тут же получил смертельную рану и, навалившись на них, разбил построение. Следом тут же набросились драгуны, опрокинули и рассеяли тех, кто остался на ногах. Настигли и перебили пытающихся спастись бегством.

Видя, что основной отряд разбит, те, у кого еще были силы бежать, дружинники и работники Ринья в ужасе мчались прочь, падали рядом со стенами, прыгали в окна, прятались в канавы и под пандусы домов, убегали в лес. На дозорной башне над казармами, длинным, крашеным серой известкой зданием с почерневшей от времени черепичной крышей, на деревянную площадку выбежал охранник с автоматическим карабином, выстрелил несколько раз, но сразу две стрелы пронзили его в ногу и в шею. Из окошек здания в ответ тоже полетели стрелы, глухо загремели плечи арбалетов. Стражники, что отдыхая после ночной смены еще не успели собраться по тревоге на общее построение, бросали доспехи, хватались за луки и мечи. Спешно закладывали ставнями окна, готовились к обороне. Драгуны спешивались, бегали вокруг дома, кололи в бойницы мечами и копьями, ломали топорами двери.

Фанкиль и лейтенант Турко вернулись к дилижансу.

— Инга! — приказал Фанкиль. Та была уже у задней откидной стены кареты, открыла ее и передала им знакомые детективу бутылки с зажигательной смесью.

— Выходите! Последний раз говорю! Не тронем, пощадим! — хрипло прокричал осажденным, капитан Глотте, делая жест своим людям отойти.

— А ну! — крикнули ему, показали в дверь неприличный жест.

— Жги их! — махнул рукой, приказал он Фанкилю, Вертуре и лейтенанту Турко, что держали наготове в руках по бутылке. Инга же засветила и уже протягивала им плюющийся раскаленной селитрой, намотанный на правое плечо, как аксельбант аркебузира фитиль. Вертуре она подпалила заряд первому и он, держа его на вытянутой от страха руке, стараясь не зажмуриться от ужаса убьют ли, оступится ли конь, прогорит ли до броска тряпка, которой была заткнута бутыль, погнал коня вдоль фасада казарм, спешно ища, куда ее можно закинуть. Не зная, попадет ли от дрожи и возбуждения в окно или нет, он зашвырнул ее наугад в заложенное ставнями окно и стену. Шарахнулся от нетерпимо мощной и яркой вспышки: на этот раз в емкости оказался не керосин, а какая-то новая, более горячая зажигательная смесь, что полыхнула так, что Вертуре показалось, что тяжелая раскаленная рука ударила его в щеку и плечо, и он уже горит. Его конь страшно заржал, прыгнул вперед и понес, едва не сбросив его в грязь под копытами.

Фанкиль был хладнокровнее. Приняв на щит и в попону лошади две стрелы, подвел храпящего, дергающего от страха близкого огня гривой, гарцующего коня прямо к окну, из которого стреляли и, примерившись, бросил бомбу прямо внутрь, на заваленные солдатскими вещами постели. Лейтенант Турко, отведя руку для броска, в немой сосредоточенности промчался мимо фасада и, едва не столкнувшись с детективом, бросил свой снаряд, целясь в ромбическое слуховое окошко запертой двери. Вслед ему выстрелили. Меткая стрела попала полицейскому в спину и застряла в доспехе.