Чтение онлайн

В своем же кругу он выразился более четко:

— Первая битва за прорыв кончилась победоносно.

Услышав это, лидер баварских неонацистов Бенно Германсдерфер уверенно прогудел:

— В этот прорыв двадцатого ноября хлынут настоящие баварские патриоты. Будьте спокойны, господа, мы переломим хребет свободным демократам.

В мюнхенском «Латинском квартале» Швабинге есть старинная закусочная, которую показывают иностранным туристам. Она известна тем, что в свое время, на заре политической карьеры, сюда любил захаживать Адольф Гитлер со своими баварскими друзьями Герингом, Гиммлером и Штрейхером. Гитлер поглощал здесь овощные блюда и развивал перед своими слушателями захватывающие перспективы. Об этом не раз уже подробно рассказывал своим постоянным клиентам хозяин закусочной, которая теперь называется «Итальянская остерия». В те годы он был молодым официантом и частенько обслуживал будущего фюрера.

Бенно Германсдерфер заглядывает в «Остерию» довольно частенько вместе со своим другом Отто Гессом, ответственным за пропаганду в НДП, бывшим оберштурмбаннфюрером СА, членом нацистской партии с 1930 года. Отто Гесс немного старше, ему пятьдесят восемь лет. Но они оба в прошлом фронтовые служаки, а сейчас видные деятели в НДП, и им есть о чем поговорить. Судье Бенно пятьдесят лет, но он еще полон сил и бодрости, несмотря на то, что во время войны судьба забросила его на Восточный фронт и партизаны в России попортили ему немало нервов. Волосы его тронуты сединой, но он не чувствует тяжести лет. На его квадратном лице часто играет самодовольная улыбка.

У Бенно Германсдерфера есть маленькая слабость, в которой он не сознается даже близким друзьям. Но ее давно заметил наметанный взгляд хозяина заведения. Приходя в «Итальянскую остерию», судья любит как бы случайно садиться на то самое место, за тот самый столик, где, по рассказам, имел обыкновение сиживать фюрер. И у него всегда портится настроение, если это место уже занято.

Сегодня у него было отличное настроение. Он восседал там, где ему хотелось, и с наслаждением втягивал в себя густое пиво. Оставалось два дня до выборов в баварский ландтаг, и он докладывал обстановку высокому гостю, Адольфу фон Таддену. Кроме них двоих, за столом сидели Отто Гесс и Рихард Грифе.

— В Баварии 6,8 миллиона избирателей. Наша задача — набрать по всей земле не менее пяти процентов голосов и не менее десяти процентов в одном из семи избирательных округов 37 . В качестве главного плацдарма для нашего натиска мы выбрали Среднюю Франконию. Там у нас наиболее крепкие позиции и обеспечена поддержка крестьян и жителей мелких и средних городков.

Бенно Германсдерфер сделал паузу и отхлебнул пива. Собеседники слушали его внимательно и не прерывали. Чувствуя себя хозяином положения, он не спеша продолжал:

— В Средней Франконии живет пятнадцать процентов всего баварского населения. Но это в основном протестанты, особенно франконский Ансбах. Поэтому мы бросили в Среднюю Франконию наши лучшие пропагандистские силы. Мы провели там шестьсот собраний — столько же, сколько во всем Гессене. Там мы распространили пятьсот тысяч листовок и семьсот пятьдесят тысяч экземпляров «Дейче нахрихтен».

Фон Тадден удовлетворенно хмыкнул и добавил, обращаясь к Бенно:

— По моему указанию в Среднюю Франконию прибудут завтра четыреста добровольцев из всех партийных организаций. Они помогут своим однополчанам в решающем сражении.

В это время в закусочную ввалился огромный детина в запыленных крагах. Он обвел глазами зал и направился к столику, где сидела компания лидеров НДП. Подойдя к фон Таддену, он выпятил грудь, приложил руку к голове и громыхнул на весь зал:

— Рапортую: шестьдесят добровольцев из Эннепе и десять машин с громкоговорителями прибыли.

— Спасибо, дорогой, спасибо, — спокойно ответил фон Тадден и пригласил его сесть рядом.

— Легки на помине, — широкая улыбка играла на лице барона. — Вот видите, господа, первые подразделения уже выходят на исходные позиции.

К их столику подошел молодой мужчина высокого роста, сидевший в углу закусочной.

— Разрешите представиться, я журналист из местной газеты «Ди Глокке». Не могли бы вы ответить, господин Тадден, по какому случаю прибыли сюда ваши люди? Эннепе — это ведь не близкий край, а Рурская область.

— Они просто хотят попьянствовать пару дней, — довольно холодно ответил барон, стараясь, однако, сохранить полную безмятежность.

Рихард Грифе вздрогнул, услышав голос журналиста, и весь как-то съежился.

— Что с тобой, Рихард? На тебе лица нет, — удивленно спросил его фон Тадден, когда журналист отошел от их столика.

Грифе, совершенно растерянный, смотрел вслед удалявшейся фигуре и почему-то шепотом ответил:

— Это ведь Вальтер Биркнер.

— Что за чушь! Ты же сам сказал, что он утонул в Дунае, — раздраженно сказал барон.

— Да, это произошло почти… — начал было Грифе, но вовремя проглотил последние слова, заметив испепеляющий взгляд фон Таддена. От растерянности он чуть не выдал самого себя. И Гесс и Германсдерфер внимательно смотрели на него.

— Но с тех пор я ничего о нем не слышал, — подавленно бормотал Грифе.

На него было жалко смотреть.

Грифе не ошибся. К ним действительно подходил Вальтер Биркнер. Но если бы Грифе смотрел ему не в спину, а в лицо, он был бы менее уверен в этом. Знакомые Биркнера в один голос утверждали, что он сильно изменился за последние месяцы. Он возмужал и окреп, его движения стали уверенными и быстрыми, как у человека, который волею обстоятельств вынужден самостоятельно и зачастую без промедления принимать решения. Но более всего изменилось у него лицо. Черты его приобрели некоторую жесткость, от глаз лучиками расходились ранние морщины, в уголках рта обозначились глубокие складки, придававшие ему несколько мрачноватый вид. На висках поблескивала первая седина. Справа на лбу появился короткий, но глубокий шрам. Сам Биркнер называл его «ульмской меткой».

Собственно говоря, с момента появления этой метки он вел теперь отсчет своего второго рождения. Хорст Вебер по этому поводу сказал:

— Не всем удается родиться дважды. В таких случаях тем более надо ценить жизнь.

Спасла Вальтера простая случайность. Когда от мощного удара на пароходе в Ульме он грохнулся за борт, Вальтер незамедлительно начал погружаться. Правда, вода привела его в чувство, но только для того, чтобы в полном сознании навечно принять в свои волны. Человек со связанными сзади руками погружается как камень. С Вальтером, избитым и измученным бессонницей, это произошло еще быстрее. Течение подхватило его тело и потащило вниз вдоль киля судна. Вот здесь-то его и стукнуло сначала краем лба, а затем руками за острую железную скобу, отогнувшуюся на корме у днища. Он зацепился за нее веревкой, которая связывала руки, и застрял. Все это произошло настолько быстро, что он не успел даже как следует наглотаться воды. Острая боль в голове от удара о скобу, как он потом объяснял Хорсту, прибавила ему сообразительности. И Вальтер начал тереться веревкой о железо. У него вряд ли бы что-нибудь вышло из этого, если бы не течение. Напор воды на его тело был достаточно сильный, и возникшее сопротивление давило на веревку. Вальтер понял, что его руки свободны, только после того, как его мощным толчком бросило в сторону. Он как пробка выскочил на поверхность и стал жадно хватать пьянящий ночной воздух. По мере того как к нему возвращалось сознание того, что он спасся, силы покидали его. Он едва добрался до берега. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся лишь утром. Он лежал в высокой зеленой траве, и над ним сияло солнце — маленькое сверкающее чудо, которое он уже не надеялся увидеть.

Биркнер две недели провалялся в деревне у своих родственников, пока полностью оправился от пребывания в «Кругу защитников родного края». Он виделся только с Хорстом Вебером, которого вызвал через своих родственников. Хорст рассказал ему о своем посещении Ганса Краузе-Линдемана. Известие о том, что телефонный разговор Биркнера и Краузе подслушивали, неожиданно для Хорста произвело на Вальтера успокоительное впечатление. Он был рад, что остатки его опасений относительно роли Краузе окончательно исчезли. По просьбе Биркнера Хорст съездил в Ульм и вместе с полицией осмотрел пароход. Однако там не удалось найти абсолютно никаких следов пребывания людей. У парохода был заброшенный вид. Принадлежал он богатому предпринимателю, который в это время находился в длительной коммерческой поездке за границей и еще не решил судьбы старой посудины, списанной на прикол. Полиция весьма скептически восприняла сообщение Биркнера, переданное через Вебера. Правда, они все добросовестно запротоколировали, но откровенно дали понять Веберу, что в последнее время слишком многих людей в стране мучает мания преследования.