Рысюхин, ну вы и заварили!
Шрифт:
— На торжественное построение в полевой форме?!
— Как часть демонстрации боевой техники.
— Мне нужно подумать.
Под гневное пыхтение заместителя командира полка и завистливые взгляды всех остальных мои дружинники с облегчением ушли «в расположение» — точнее, туда, где стояла наша техника. Лезть в казарму в отсутствие хозяев я не хотел, проводить какие-либо работы в парадной форме — нарываться на проблемы, кто-то обязательно что-то порвёт или испачкает. Так что все, сняв с разрешения командиров кители, а у нас в дружине парадная форма нижних чинов тоже предусматривала этот элемент одежды, бойцы разместились в кабинах с кондиционированным воздухом, где унтеры, чтобы не терять времени зря и не давать бойцам лишнего свободного времени, затеяли по распоряжению Ивана Антоновича теоретические занятия по углублённому изучению матчасти.
Но уже в четверть одиннадцатого все начали заметно нервничать, так что я плюнул мысленно и приказал строить всех на плацу. Кстати, идею переодеть половину бойцов в полевую, она же — боевая, форму «военный совет» после долгих дебатов одобрил. Всё же мы везли сюда бойцов почти исключительно для показа техники, значит, и одеть из нужно соответственно. Так или иначе, но в десять тридцать дружина стояла на плацу, ко всеобщему облегчению. А без четверти одиннадцать приехали офицеры свиты Императора — проверять готовность части к его приёму.
Напряжение выросло ещё больше и это едва не привело к фальстарту: когда на трибуну вышел, как мне потом сказали, командующий войсками гарнизона, его чуть было не титуловали «Ваше Императорское Величество», но — пронесло. Обошлось странным «Ваше Иии-превосходительство!»
По шапке могло прилететь всем, и больно, но — обошлось. Генерал толкнул речь минут на десять, где ещё раза три напомнил, какая честь всем собравшимся здесь выпала, и раз пять призвал «не посрамить». В общем, Пётр Алексеевич поднялся на трибуну почти незаметно, но встречали его с таким искренним воодушевлением, которое никак не подделать.
«Ещё бы — бойцы увидели близкий конец многочасового стояния на плацу. Не исключено, что их для того столько времени и держали здесь, на солнцепёке».
«Дед, твой цинизм он порой зашкаливает просто. Да они внукам рассказывать будут, как ЛИЧНО видели и слушали самого Государя Императора. А те будут слушать и искренне завидовать!»
Дед вздохнул, но промолчал.
Император поздоровался с собравшимися и, переждав троекратное «Ура!» начал своё выступление. Что характерно, про то, что он тут с инспекцией, а уж тем более — о её результатах, вопреки уверенности деда, при нижних чинах ничего говорить не стал. Это будет доведено позже, в кругу тех, кого касается и кому положено знать, и никак иначе, чтобы не нарушать субординацию. Зато он благодарил за службу, за старательность и рвение в изучении военного дела и освоение вверенного Империей оружия. И выражал уверенность в том, что солдаты, офицеры и унтер-офицеры на предстоящих летних учениях покажут на практике, как они усвоили учебные материалы. Прошёлся по необходимости внимательно изучать новейший опыт и последние достижения военной науки. А потом очень плавно перешёл на нас, причём сделал это таким финтом, что я, думаю, даже покраснел. Ну, а как ещё, скажите, относиться к эдаким вот эпитетам:
— Тем более, что новый опыт, новые, небывалые раньше, достижения зачастую гораздо ближе, чем может показаться. Прямо здесь, на этом плацу, стоят те, чьи действия неизбежно войдут в новейшие учебники. Люди, совершившие такое, что я трижды перепроверял полученные донесения, получив полное подтверждение. Потому как не бывало раньше в мире такого, чтобы полусотня бойцов остановила, сдержала и в прямом трёхчасовом бою рассеяла Волну, уничтожив не менее ста двадцати тысяч тварей и потеряв одного бойца погибшим и шестерых — ранеными, причём в большинстве своём — легко.
И, переждав удивлённый гул, который даже не пытались пресечь своим коронным «Разговорчики!» не менее удивлённые офицеры, Пётр Алексеевич продолжил:
— Раньше — не бывало, а теперь — было! Дружина владетельного барона Рысюхина, Юрия Викентьевича сделала это. Дружина, представители которой сейчас, как я вижу, стоят здесь.
И рукой повёл. И все повернулись к нам.
Страшно-то как…
Глава 19
И что мне — раскланиваться, как артисту на сцене?! И, главное, мои все сзади, Старокомельский — справа, Маша с Ульяной — слева, подсмотреть не у кого! За отсутствием других решений — просто замер по стойке «смирно». Тут прорезался дед:
«Надеюсь, ты „звёздочку“ не поймал?»
«Кого?!»
«Звёздную болезнь. Это когда решаешь, что круче и выше тебя только звёзды, да и то — не все».
«Скажешь тоже! Сам же знаешь, как мне сейчас страшно и как я не люблю такое внимание!»
«Спокойно! Государь Император изволит играть с метафорами и гиперболами. Уверен, в его речи столько смысловых слоёв, что мы и за полдня половины не разгадаем. Но говорит он это всё в первую очередь не тебе, и даже не про тебя».
«Вполне возможно. Тем более, что не упоминает почему-то вторую полусотню, из гарнизона Червеня».
«Вот, радует, что хоть ты про них не забываешь».
Тем временем Государь Император уверил, что это событие, непременно, войдёт в учебники (ой, мамочки!) и не только, после чего опять вернулся к руководству полка, выразив им Высочайшее удовлетворение результатами инспекции. Всего лишь, не больше! Но при этом командир полка выглядел таким довольным, словно орден получил и ещё что-то сверху. И вряд ли это только от радости стоять на одной трибуне с Императором, хотя фотографию этого момента обязательно повесит у себя в кабинете на видном месте.
«Знаешь, внучок, иногда отсутствие наказания уже выглядит наградой. Как в том анекдоте[1]. Возможно, на фоне остальных всего лишь удовлетворительно смотрится большим успехом».
Как я позже узнал — дед был прав. Удовлетворения удостоились только три полка, благодарности, без благоволения — два, артиллерийский и гусарский. Остальные получили разного объёма скипидарные клизмы, в том числе и с понижением в чине, а нескольких и вовсе отправили в отставку, причём кое-кого «без мундира», благо хоть с орденами. Ну, и посадили кое-кого в тыловых службах, это уж, как водится. Однако вернёмся к нашему построению.
Выслушав в ответ на своё удовлетворение «Рады стараться, Ваше Императорское Величество» от выстроенного полка, и пожелав стараться лучше, беря пример с тех, кто этого достоин, Пётр Алексеевич спустился с трибуны и прошёл вдоль строя, вызывая крики «Ура» от каждой «коробки», а в конце прохождения вновь переключил внимание на нас. Галантно предложив Маше присесть обратно на складное кресло, если её трудно стоять и получив в ответ уверение, что она себя Воздухом поддерживает и ей не трудно, обратился к строю дружины.
— Я вижу, что с наградами за небывалое раньше ответственные за это дело обошлись, скажем так, излишне бережно.
Переждав короткие смешки свиты, он продолжил:
— Дважды за одно и то же награждать, как и судить, не принято. Но никто не мешает мне сделать некоторые личные подарки. В знак, так сказать, личного благоволения.
После чего стали, вопреки обычаю, поимённо вызывать бойцов дружины и каждому лично вручать этот самый подарок. Он был, действительно, сравнительно скромным, самым младшим из кабинетных — фотография Государя Императора с подписью, если бы не некоторые нюансы. Во-первых, для нижних чинов получить Высочайшее Благоволение в такой вот форме само по себе — дороже любой медали. Во-вторых, всё сильно меняло начертанное рукою Государя наискось в нижнем правом углу слово «Спасибо» и указанные на обороте имя награждаемого и дата вручения. Ну, и в-третьих, само поимённое награждение перед строем полка, вопреки общепринятому и привычному выделению некоторого количества наград «на команду» впечатлило всех, и наших, и присутствующих. Дед вообще увидел в этом сразу несколько «знаков» и «мощных посылов». Такие же фотографии для дружинников, бывших в деле, но не приехавших на смотр, были в сафьяновой папке уложены на Машино кресло.