Рыжая ведьма
Шрифт:
Когда же на второе утро вошел кто-то, неся еду и питье, я в первый миг порешил, будто сплю или умом помутился и вижу то, чего нет на свете.
Но тут она заговорила…
И для моих очарованных ушей звук ее голоса стал точно пение птиц в золотую весну этого мира. Вид её был подобен сиянию солнца в первый яркий час дня. Была она высока – не приземистая, как наши бабы, – полногрудая, сильная, но при этом стройна телом и изящна руками. Синие были ее глаза – синие, как воды того горного озера, где меня изловили. Щеки ее цвели румянцем, точно дикие розы. Уста ее были алы, будто кровь из свежей раны; и никакой снег, сверкающий в лучах полной луны, не блестел так ярко, как ее крепкие белые зубы. А голова ее была увенчанная густой копной волос, огненно-рыжих, словно пламя от горящего смолистого полена, – и волосы те падали чуть не до самых ее ног.
Позабыты были еда, питье, голод, плен и былые страхи – отныне у меня было лишь одно желание…
Ее, лишь ее я вожделел, и ею я поклялся завладеть – да будь я обречен опосля претерпеть десять лютых пыток, прежде чем смерть прервет мои муки!
Одним мощным рывком я разорвал сыромятные путы, с которыми тщетно бился день и ночь! И она не дрогнула, не выказала и тени страха, когда я поднялся на ноги. В ее синих глазах зажегся огонь, под стать моему собственному пламени! Алые уста улыбнулись одобрительно, и она прижала палец к губам, призывая к молчанию. Поставив наземь сосуды с едой и питьем, она без колебаний шагнула прямо в мои раскрытые объятия.
– О муж великой силы, – прошептала она (ибо язык их племени весьма схож с нашим, и я неплохо понимал ее), – ты пленил мое сердце. Но какой нам от этого прок? Я Рыжая Ведьма Угдарра, Бога-Что-Пожирает-Человеческие-Сердца! Я поклялась девственной служить ему, а тебе, о Сильный Муж, суждено стать его следующей трапезой!
На миг я опешил от страха. Пасть в честном бою – дело одно, но сгинуть беспомощным, принесенным в жертву какому-то богу-дьяволу по имени Угдарр, что пожирает людские сердца… Однако я вовремя обуздал ускользающее мужество.
– Когда и как это случится?
– Через три луны, – печально промолвила она. – Это вершится четырежды в год, и прошлый раз был всего за несколько дней до того, как тебя схватили. Тебя прикуют за одну лодыжку к великому каменному жертвеннику у подножия идола Угдарра. Дозволят выбрать любое оружие по твоему усмотрению: топор, дубину, копье или нож. Три молодых воина, желающих доказать свою доблесть перед лицом всего племени, нападут на тебя поочередно. Они будут вооружены точно таким же оружием, какое выберешь ты, но их лодыжки останутся свободны! Если ты ранишь кого-то так, что он рухнет на землю, его сердце тут же исторгнут из груди и бросят деревенским псам как пищу, недостойную Угдарра. Но даже если ты одолеешь и убьешь всех троих, ты все равно обречен. У тебя есть лишь одно преимущество: они могут уязвлять тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять, но лишить тебя жизни они не смеют. Чтобы жертва была угодна Угдарру, твое сердце должно быть вырвано из еще живой груди, пока ты еще дышишь, пусть даже едва-едва. А после… племя пожрет твою плоть!
– И нет надежды на спасение? – прошептала я пересохшими губами.
– Никакой, – безотрадно отозвалась она.
В глубине души я поклялся: если мне и не суждено вырваться из ненасытной пасти Угдарра, то, по крайней мере, я оскверню его и посмеюсь над ним… И я сделал это, Атхак!
С того дня она приходила каждое утро, принося еду и питье, ибо часть ее служения Угдарру заключалась в том, чтобы кормить его жертву. А бог-дьявол желал, чтобы обреченный на заклание был хорошо накормлен, дабы сердце его стало более лакомым кусочком.
При свете дня она не смела задерживаться подолгу, но вновь и вновь глухой ночью, когда никто и не подозревал, она проскальзывала ко мне. Мы лежали в объятиях друг друга до первых серых проблесков рассвета… и под конец я доподлинно знал, что выставил на посмешище бога-дьявола Угдарра…
Молод я был в те дни, Атхак! И совсем не думал о женщине: обрушит ли племя на ее голову кару за то, что она, непорочная жрица, осквернившая свой сан, посмела отдаться мне – мне, пленнику, обреченному на заклание Угдарру. Но позже я думал об этом… о, много, много раз!
Ибо в одну из ночей нас выследили, невзирая на всю ее мнимую осторожность. Старик, древний как сам мир, тоже служитель бога-дьявола – тот самый, чей долг велел ему вырезать сердца жертв, – исполнился подозрений. И пришел он не один, а привел с собой с дюжину воинов с уродливыми лицами…
Застигнутые врасплох, мы были схвачены, но иная неожиданность ждала меня, когда на следующий полдень, перед всем племенем, тот старик объявил нашу участь.
– Пленник больше не годится в жертвы Угдарру, – изрек он сурово. – Накажем его так: пусть привяжут его к столбу, и каждый соплеменник, от малого дитяти до древнейшего старца или бабы, бросит в него по одному камню. Если же он останется жив, искалеченный и изувеченный, пусть отнесут его на то самое место, где нашли, и оставят там, и пусть решает Угдарр. Сдохнет – туда ему и дорога. Выживет – волен идти куда глаза глядят, но только не назад в селение. А коли приползет обратно, то будет заживо, медленно, сожжен дотла.
– Для женщины же, что была девой, удел таков! Ведьмой Угдарра она была, Ведьмой Угдарра и пребудет, доколе дитя ее не войдет в пору отрочества. Тогда взрастит она его на службу богу. Коли родится мальчик – станет жрецом. Коли девочка – займет место матери как Ведьма. И тогда эта блудница, что предпочла ласки пленника благосклонности великого Угдарра, будет привязана к подножию идола и забита племенем камнями до смерти – а деревенские псы пожрут ее труп. Я всё сказал.
Вот так, о, Атхак, ты видишь перед собой Юхора Сломленного! Змеем кличут меня теперь – отчасти оттого, что владею я мудростью и ведовством своего рода. Но поначалу меня прозвали так потому, что в один прекрасный день я на брюхе приполз сюда, в свое родное селение. Как проделал я тот долгий, страшный путь, изломанный, избитый, искалеченный, скрюченный и перекошенный – сам не ведаю. То было сплошное мучение, подобное кошмарному ночному видению. И все же я выдюжил, ибо мозг мой пылал одной-единственной думой – о мести!
И теперь, о Атхак, великий вождь воинов, ты знаешь цену топора – прекрасного боевого топора из зеленого камня! И насажен он будет не на это уродливое деревянное топорище, а вот на что… – и Юхор поднял длинную, искусно украшенную резьбой рукоять из бивня мамонта!
При виде нее глаза Атхака буквально вспыхнули. Он едва смог выговорить:
– И топор, и рукоять… мои, если?..
– Если ты пойдешь войной на племя Угдарра, истребляя мужчин, баб и детей, пощадив лишь Рыжую Ведьму и ее… моего… нашего ребенка, и приведешь ее вместе с дитятей сюда, ко мне, если они еще живы…
Атхак коротко кивнул.
– Я вождь воинов, – произнес он спокойно. – Воины и молодежь пойдут туда, куда я их поведу. Топор я забираю с собой. Когда в моих руках это оружие, даже сам этот Угдарр, «Пожиратель сердец», не устоит перед боевой яростью Атхака Сильного!
– Я уже говорил, – напомнил старый Юхор, – что топор нужно сперва заслужить, а уж после им владеть. Иначе проклятие…
– Атхак ещё никогда не лгал! – резко бросил гигант. – И не начнёт теперь – даже ради такого чудесного топора! Я его заслужу! Твоя цена будет уплачена, как только я подниму воинов и доберусь до селения этого бога-дьявола. Но я пойду в бой именно с этим топором, или я не сделаю ради твоего поручения ни единого шага!
Юхор долго всматривался в лицо Атхака. Затем он удовлетворенно кивнул, словно полностью поверив тому, что прочел в глазах великого вождя.
– Рукоять из бивня мамонта будет готова к утру, – пообещал он. – В руках Атхака этот волшебный топор сам возьмёт за себя плату. Юхор сказал!
Ликующий вопль, вырвавшийся из горла Атхака, всполошил всю деревню.
И Ран Крон – неиспытанный в деле юнец, лишь мечтавший о звании воина, – что сидел неподалеку и, затаив дыхание, ловил каждое слово, слетавшее с уст Юхора Змея, понял: это его шанс, и мгновенно ухватился за него.